|
Аналитические материалы
|
 |
|
14 мая 2013 года, 19:40Карта этнорелигиозных угроз. Часть 2
3. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В СОВРЕМЕННОЙ ЭТНО- И РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАРТИНЕ РОССИИ
3.1. Социально-политическая ситуация
Российский Северный Кавказ представляет собой один из наиболее проблемных и уязвимых регионов страны. Именно оттуда исходит наибольшее количество этноконфессиональных вызовов. На Северном Кавказе как нигде больше в России за последние два десятилетия резко проявилось социальное расслоение полиэтничного социума на фоне экономического упадка, резко снизившейся управляемости обществом, массовой безработицы, тотальной коррупции и криминализации хозяйственной деятельности.
Показатели экономического развития регионов Северного Кавказа - самые низкие по России (с исключением для некоторых видов сельскохозяйственной продукции). Основу благосостояния здесь создаёт теневая экономика вкупе с нецелевым расходованием федеральных дотаций. Механизм этого экономического паразитирования Северного Кавказа на остальной России, сложившийся в последние 20 лет благодаря, прежде всего, политическим факторам, будет рассмотрен в дальнейшем.
После распада СССР власти суверенной РФ стали опираться в каждой республике Северного Кавказа на один из местных кланов, принадлежащих к титульному этносу, предоставили ему контроль за крупными федеральными дотациями и широкие полномочия во внутренней политике, закрыли глаза на его многочисленные нарушения законов и коррупционные проделки. Все это было дано в обмен на демонстрацию республикой внешней лояльности по отношению к Москве и поддержку существующей федеральной элиты на выборах.
В результате Кавказ захлестнула волна коррупции, чиновничьего всевластия и вопиющего социального неравенства. Все это вынуждало людей искать новые способы существования и новую опору в жизни, включая новую самоидентификацию, инструменты регулирования общества и т.д. В этих условиях закономерными стали попытки многих кавказских народностей найти себя в этничности, клановости, религии и архаичных инструментах саморегуляции. Это повлекло за собой культурный регресс, распространение агрессивных идеологических концепций националистического и религиозного толка, потерю Россией роли морального лидера и арбитра.
Наибольшую опасность со стороны Северного Кавказа для России представляют угрозы этнорелигиозного характера. В начале 1990-х гг. здесь произошли два вооруженных конфликта (из восьми на территории бывшего Советского Союза): осетино-ингушский (октябрь-ноябрь 1992 г.) и российско-чеченский (1994-1996 и 1999-2001 гг., сопровождаемый внутричеченскими столкновениями на протяжении всего постсоветского периода). Несмотря на "заморозку" двух открытых конфликтов, политическое их решение на сегодняшний день не найдено.
Что же касается Чеченской Республики, то, с одной стороны, вопрос о ее выходе из состава РФ не является сегодня актуальным, с другой - региональная элита согласилась на сохранение Чечни в составе России, но на привилегированных условиях (фактическая самостоятельность руководства республики, в т.ч., местных силовых структур, беспрецедентная финансовая поддержка со стороны федерального центра и т.д.), которой лишены другие регионы РФ. Несмотря на явные позитивные изменения по восстановлению хозяйства в Чечне, следует отметить, что федеральные дотации в этом регионе в подавляющем количестве случаев идут не на создание производительной экономики, а на строительство инфраструктуры, в том числе, и с элементами непозволительной роскоши. Это приводит к тому, что республика все больше начинает зависеть от федерального бюджета, не стремясь зарабатывать деньги самостоятельно.
По сути, с федеральных силовых структур была снята ответственность за окончательный разгром боевиков. Тем не менее, даже после отмены режима КТО в Чечне продолжается диверсионно-террористическая активность (в 2012 году ее жертвами стали 174 человека, 82 из которых были убиты), а республиканская власть, противодействуя этому движению, в то же время наращивает объемы собственных полномочий и притязаний. Так, 16 апреля 2009 года в Грозном открылся международного аэропорт (с таможней). В 2012 году Рамзан Кадыров интенсифировал территориальные претензии к соседней Ингушетии (Сунженский район), что выразилось в принятии поправок в закон о данном муниципальном образовании и серии конфликтов с главой Ингушетии Юнус-беком Евкуровым.
Помимо актуализированных (открытых) конфликтов на Северном Кавказе развиваются латентные (скрытые) конфликты. Между кабардинцами и балкарцами в Кабардино-Балкарии, карачаевцами и черкесами в Карачаево-Черкесии, аварцами и чеченцами-аккинцами, кумыками и даргинцами в Дагестане, различными этническими группами на Кубани и в Ставрополье отношения не единожды обострялись, не достигая, правда, уровня вооруженного противостояния.
Большая часть конфликтов на Северном Кавказе тесно связана с конфликтами в Закавказье, и наоборот. Правомерно говорить о феномене "связанных конфликтов", решить которые можно только в комплексе.
Одним из ярких примеров этому является "осетинская проблема". Грузино-осетинский конфликт вылился в масштабное вооруженное столкновение в январе 1991 - июле 1992 гг. Он оказал существенное воздействие на ход и результаты осетино-ингушского конфликта.
Грузино-абхазский конфликт способствовал консолидации адыгских этнонациональных движений ("черкесского мира") в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Адыгее, а также активизации Конфедерации горских народов Кавказа. Перечисленные республики и организация сыграли значительную роль в грузино-абхазском конфликте 1992-1993 гг. Стремление Грузии в 2011-2012 гг. разыграть карту т.н. "черкесского геноцида" во многом вызвано стремлением вбить клин между Абхазией и адыгским национальным движением Северного Кавказа.
Выдавливание из Грузии кварельских аварцев в начале 1990-х гг. привело к завязыванию конфликтного узла на Севере Дагестана. Переселяющиеся в Кизлярский и Тарумовский районы Дагестана аварцы (представляющие горский хозяйственно-культурный тип) вступили в конфликт с русскими и ногайцами (представителями равнинного хозяйственно-культурного типа). Как следствие, отток русского населения из северных районов Дагестана. Проблемы этнонационального развития дагестанских народов Азербайджана (лезгины, аварцы) находятся в сфере пристального внимания, как властной элиты Дагестана, так и общественно-политических движений различных этнических групп этой республики. Демаркация и делимитация российско-азербайджанской границы (2010 год), в результате которой под юрисдикцию Баку попали два российских анклава с лезгинским населением (Храх-Уба и Урьян-Уба), вызвала новую дискуссию вокруг "лезгинского вопроса".
"Пятидневная война" в Южной Осетии в августе 2008 года снова подняла политическую роль северокавказских республик. В военных действиях против Грузии принимал участие батальон "Восток" (составленный из этнических чеченцев). Представители этнических движений Северной Осетии и Кабардино-Балкарии выразили готовность отправить добровольцев в зону конфликта. Тем самым были снова продемонстрированы возможности для мобилизации населения под лозунгами "защиты братьев" абхазов и осетин. В то же время Ингушетия (из-за осетино-ингушского конфликта) стала единственной республикой России, отказавшейся принимать беженцев из Южной Осетии.
3.2. Религиозный экстремизм (основное распространение - Восток региона)
В советский период влияние ислама на Северном Кавказе, особенно в его западной части, не было сколько-нибудь значительным. Поэтому в первой половине 1990-х гг. главным вызовом безопасности России на юге страны был этносепаратизм. Чечня была лишь наиболее ярким его примером. Другие же сепаратистские или ирредентистские проекты просто не переросли в открытые противоборства.
"Чистый ислам" как проект для Кавказа стал не только результатом вмешательства внешних сил (саудовцев, пакистанцев). Он был порожден, прежде всего, внутренней средой. Радикально-исламистский проект апеллировал к мировой религии (освобожденной от местных "искажений" и традиций), к универсальным ценностям (вне этносов, вирдов, тарикатов, кланов). В нем был сделан акцент на эгалитаризм, противодействие коррупции и социальной несправедливости. Идеологи "чистого ислама" умело использовали и психологические методы воздействия, адресуясь к неуспешным слоям молодежи. Его успеху способствовало и отсутствие у России внятной политики на Северном Кавказе.
Салафиты сделали краеугольным камнем своей пропаганды и агитации критику светской власти. Массовые злоупотребления местных чиновников служебным положением, коррупция, социальная дифференциация и, как следствие, высокий уровень безработицы, закрытость власти и ее нечувствительность к нуждам населения удобрили почву для успехов пропаганды и популярности салафитов у населения Северного Кавказа. На практике установки салафитов выражаются в стремлении к тотальной исламизации абсолютно всех сфер общественной жизни. Исламистское движение выступает с идеями создания исламского государства "Кавказский Эмират" и участия в глобальном джихаде против всех "врагов ислама" (включая не только Россию, но и США, ЕС, Израиль).
Все это время российские власти пытались противопоставить развитию ваххабизма на Кавказе традиционный ислам, но уже давно отчетливо видно, что он не может конкурировать с фундаментализмом. Традиционный ислам расколот, в значительной степени слился с властью и, как следствие, подвержен тем же порокам, что и она (например, присваивание общественных денег и роскошь на фоне нищенского положения паствы). В понимании немалой части кавказцев-мусульман традиционный ислам является продолжением ненавистной им власти, и это еще больше отталкивает от него значительную массу народа. В этой связи автоматически зачислять всех оппонентов официального духовенства в число "врагов России" было бы большой ошибкой. Т.н. "неофициальный ислам" далеко не тождествен ваххабизму и тем более терроризму.
В условиях вакуума законности, присущего клановой региональной системе при слабом федеральном центре, общество неминуемо предъявляет спрос на структуру, которая взяла бы на себя защиту интересов людей. В определенных кругах эту функцию начинают выполнять экстремистские джамааты. Они, в отличие от официальной власти, начинают восприниматься как народные защитники. Тот факт, что органы правопорядка борются против них, является в глазах людей дополнительным фактором делегитимации власти.
Локомотивом ваххабитского движения стала молодежь - наиболее остро переживающая отсутствие перспектив и испытывающая потребность в интенсивной солидарности. В Дагестане принадлежность к ваххабитскому движению стала уже чем-то похожим на молодежную моду - чтобы не быть белой вороной, молодой человек должен являться ваххабитом.
Популярность ваххабизма определила еще одно явление - под сторонников радикального ислама стало мимикрировать немало бандитских группировок, прикрывающих свои дела исламом, но на самом деле далеких от религии вообще. Это приводит к тому, что значительная часть преступлений, относимых СМИ и общественных мнением на счет ваххабитов, на самом деле совершается из банальных криминальных побуждений.
Фундаментальный ислам постепенно проникает во все сферы общественной жизни. С особенной силой это чувствуется в Дагестане. Судопроизводство в огромном количестве случаев совершается по исламским законам, де-факто разрешено многоженство, сделки с недвижимостью заключаются в мечетях, распространены строгие каноны одежды, продажа спиртного де-факто наказуема и т.д. Существует множество поселков, а подчас и районов, все или почти все жители которых исповедуют ваххабизм; в таких случаях официального муллу могут выгнать и поставить на его место собственного. Традиционный для Дагестана тарикатизм фактически проиграл ваххабитам. Если официально это еще не признается, то на практике, чтобы иметь возможность поддерживать доверие верующих, лидеры традиционного ислама сами вынуждены радикализироваться. Хотя они заявляют о себе как о последовательных противниках ваххабитов, в своей практике они также делают акцент на исламских, а не на светских нормах, в особенности на уровне повседневной жизни.
Уже сейчас можно говорить, что, по крайней мере, в Дагестане ваххабизм в его обоих течениях - мирном и немирном - перешел ту границу, до которой можно было надеяться победить его чисто силовым путем. Дело даже не в том, что количество его приверженцев в республике слишком велико. На этом этапе уже не очень понятно, кто будет искоренять его, т.к. практически у любого силовика среди ваххабитов есть друзья или даже родственники.
3.3. Этнический национализм (основное распространение - Запад региона)
Несмотря на выход исламизма на первый план, этнонационализм на Северном Кавказе сохраняет серьезное значение. В первую очередь, он проявляется в "черкесском вопросе" - настойчивых требованиях к России предоставить адыгам особые привилегии, которые приведут к их этническому доминированию на Западном Кавказе.
За последние 20 лет адыгскими историками и общественными деятелями была создана концепция Кавказской войны, выставляющая черкесов как жертву преступной имперской политики и объявляющая Россию единственной виновницей бед черкесского народа.
В целях "исторической справедливости" адыгская элита требует от России признать "геноцид" и восстановить "статус-кво" на Кавказе, а именно:
1) Вернуть на Кавказ проживающую за рубежом (в основном в Турции и в арабских странах) и насчитывающую по разным оценкам до 5 млн чел. адыгскую диаспору.
2) Воссоздать единое административно-территориальное пространство "Черкесии" в рамках РФ, включив в него "исторические черкесские земли" по состоянию на 2-ю половину XVIII века. В новое образование должны войти земли, на которых ныне находятся три республики - КБР, КЧР и Адыгея, а также часть Северной Осетии и большие части Ставропольского и Краснодарского краев (включая почти все черноморское побережье).
Некоторые радикальные представители адыгских националистических кругов требуют от России выплаты всем адыгам обильных компенсаций за имущество, утраченное их предками в ходе Кавказской войны 150-200 лет назад.
При этом мало кто среди зарубежных адыгов сохраняет черкесскую этническую идентичность и чувствует сильную связь с исторической родиной. Поэтому не все адыгские организации поддерживают такие требования в максимальном варианте, опасаясь массового наплыва черкесов с иной идентичностью из-за рубежа, что будет угрожать положению ныне живущих на Кавказе черкесов. Однако в целом концепция "ответственности России за геноцид черкесов" и "восстановления исторической справедливости" имеет широкую поддержку в адыгских республиках и среди зарубежной черкесской диаспоры. Различие - лишь в уровне требуемой "компенсации".
Избрание Сочи (2007) столицей зимних Олимпийских игр 2014 года способствовало выходу проблемы на международный уровень. Черкесские народы считают, что Сочи расположен на их "исконной" земле. Грузинский парламент в 2011 г. признал "геноцид черкесов" в Российской империи. Понятие "геноцид" применительно к истории черкесов (адыгов) прежде уже было использовано в законодательстве субъектов РФ: в феврале 1992 г. в Кабардино-Балкарии и в апреле 1996 г. в Адыгее.
Характерно, что еще в 1994 году первый Президент Российской Федерации Борис Ельцин к 130-летию окончания Кавказской войны принес извинения за неоправданное применение насилия в отношении горских народов со стороны Российской империи. А 24 июля 2010 года Президент России Дмитрий Медведев подписал новую редакцию закона о соотечественниках за рубежом, в соответствии с которой таковыми теперь могут считаться лица, "относящиеся к народам, исторически проживающим на территории Российской Федерации".
Попустительство российской власти такого рода ревизионизму крайне опасно. Выполнение требований адыгских организаций, даже в частичном виде, способно вызвать огромный социальный взрыв на Кавказе, т.к. послужит основанием для появления огромного числа аналогичных требований к России от других наций, тоже имеющих исторические претензии и желающих переиграть неудачные для них войны.
Вместе с тем, в самом адыгском движении, как внутри РФ, так и в диаспоре, нет единого понимания перспектив решения "черкесского вопроса". В ходе Всероссийской переписи 2010 года попытки черкесских активистов мобилизовать общественное мнение под лозунгом "один народ" и отказаться от использования принятых в советское время этнических маркеров (кабардинцы, адыгейцы, черкесы) в пользу единого черкесского этнонима не были успешными. Так в КБР только 0,29% записались черкесами, в то время как чуть более 57% (от общего числа населения республики, включающего также балкарцев, русских, осетин, месхетинских турок и других) предпочло записаться кабардинцами.
Радикализация массы черкесского населения может произойти при ухудшении экономической, административной ситуации или возникновении дополнительных поводов к мобилизации этнических чувств. Скорее всего, по мере приближения к Олимпиаде внимание к черкесскому вопросу будет нарастать. Нельзя исключать нанесение России серьезного репутационного урона или даже проведение терактов на этой почве.
3.4. Позиционирование Северного Кавказа и стихийный "русский ответ"
На Северном Кавказе за два последних десятилетия сложилось положение, которое характеризуется тремя одновременно идущими процессами:
1) Иждивенчество северокавказских республик по отношению к остальной России, подпитывающее религиозную, этническую и социальную архаику региона. Его экономика стала на 60-80% дотационной. Причем средства, воруемые местными этническими элитами из федеральных дотаций, инвестируются в более "спокойные" и благоприятные для бизнеса регионы РФ (Ставропольский, Краснодарский края, Ростовская и Астраханская область), уда мигрирует и значительная часть населения с Северного Кавказа.
2) Значительная часть населения, особенно молодежи, чувствует презрение и превосходство по отношению к России. Исходя из привитой им в последние годы идеологии, уроженцы Северного Кавказа считают, что принадлежат к "более древним, более благородным" и т.п. этносам и исповедуют наиболее "великую и правильную" религию. Россия же в их понимании является страной, принесшей их предкам и им самим много бед и обязанной сейчас за это расплачиваться.
3) Вместе с тем по российским законам эти люди являются полноправными гражданами России. Складывается очень удобная для них ситуация, когда они могут действовать исходя из своей этнической и клановой идентичности, но в нужные моменты прибегать к защите своих интересов на основе официальной принадлежности к идентичности общегражданской.
В результате вышеописанной ситуации многие выходцы из северокавказских республик широко расселяются по территории России (но главным образом в больших благополучных городах) и формируют "доминантные" клановые структуры, не слишком считаясь с интересами, правами и обычаями местного населения
При этом они уверены в своей безнаказанности. Как любые представители клановой системы, эффективно организованные по земляческому принципу, они имеют преимущество перед местными жителями. Они уверены, что в случаях совершения ими преступлений не понесут наказания, т.к. российские власти предпочтут не конфликтовать с Кавказом. Их многочисленные диаспоры всегда смогут оградить их от правосудия. В крайнем случае, они всегда смогут скрыться на свою малую родину, откуда достать их будет очень проблематично. Кроме того, подобными внутренними мигрантами часто оказываются люди, принадлежащие к кланам, контролирующим федеральные дотации. Они и в финансовом отношении чувствуют себя хозяевами на "завоёванной" ими российской территории. Некоторые эксперты называют такую ситуацию "обратной колонизацией".
Ситуацию усугубляет то, что Кремль действительно склонен закрывать глаза на множественные нарушения законности представителями кавказских народностей и очень часто предоставляет им индульгенцию от правосудия. В то же самое время, рамки законности для представителей не-кавказских народностей все время сужаются, а меры их наказания усиливаются. Со стороны это выглядит так, будто единого законодательства в стране не существует, и к людям разных национальностей и разного происхождения применяются принципиально разные нормы права.
За 20 последних лет русский народ и кавказские элиты (особенно в лице Чечни) полностью поменяли свои позиции по отношению к Кавказу и к его нахождению в составе России. Если в 1994 году чеченцы отделились от России, а россияне были готовы воевать за то, чтобы Чечня осталась в ее составе, то теперь, "победив" ее, российские власти дали Чечне и всему остальному Кавказу такие огромные привилегии, что теперь уже кавказские республики не хотят выходить из состава России, а немалое количество россиян, наоборот, не хотят видеть их согражданами на таких условиях.
На низовом уровне российское общество несогласно с такими порядками и горячо хочет изменить их. Не случайно быстрое достижение популярности лозунгом "Хватит кормить Кавказ!", который на самом деле имеет не столько финансовую направленность, сколько служит показателем ментального неприятия нынешней системы взаимоотношения с Кавказом и нежелания совместного проживания при существующих условиях. Предпочтения граждан России явно склоняются к территориально-правовому размежеванию с этническими республиками Северного Кавказа в той или иной форме.
Еще одним показателем зреющего в стране протеста является отношение к кавказской политике людей, наиболее остро чувствующих ее последствия - русских, живущих на Кавказе. Так, известное заявление краснодарского губернатора Александра Ткачева, в котором он сообщил о создании казачьей милиции и о том, что будет "выдавливать" мигрантов с Кубани, вызвало большое одобрение среди простого народа Краснодарского и Ставропольского краев.
На усиление народного недовольства власть традиционно отвечает либо дежурными заявлениями о необходимости жить мирно, которые уже никого не могут убедить, либо прибегает к громкой риторике, но при этом продолжает политику ублажения этноэлит. Подобная реакция способна на короткий срок смягчать ситуацию, но при долгом использовании приводит к еще большему нарастанию протеста, поскольку публичные угрозы в адрес нарушителей порядка вызывают в обществе завышенные ожидания справедливости, которые всякий раз не исполняются. Это приводит к еще большему разочарованию властью и ведущейся ею политикой.
3.5. Выводы и рекомендации
Нынешнее положение Северного Кавказа в составе России адекватно описывается теорией государства-химеры Льва Гумилёва. Такому государству присуще бессистемное сочетание несовместимых между собой поведенческих черт, приводящих вместо единой ментальности к полному хаосу взглядов и представлений. При этом, согласно Л. Гумилеву, один из этносов в условиях государства-химеры может существовать в теле другого этноса подобно раковой опухоли, питаться за его счёт и не выполнять никакой конструктивной функции. Сама Химера может быть относительно пассивной либо же становиться рассадником агрессивных антисистем. Возникшие в Химерах антисистемы порождают антисистемные идеологии и часто выступают инициаторами кровопролитных конфликтов.
Нетрудно увидеть, что кавказские этнические общины заняли в современной химерической государственности нишу антисистемы, а ваххабизм выступает в роли антисистемной идеологии. Эта роль подчёркивается тесным симбиозом кавказского этнонационализма и радикального исламизма с ещё одной антисистемой - криминальной, что уже было отчасти показано на примере ситуации в Поволжском ФО. Ваххабиты завоёвывают место среди "авторитетов" криминального мира. Одновременно кавказские этнические диаспоры в некавказских регионах РФ являются важнейшим фактором криминализации всего российского пространства, ядром криминальных структур, проникающих в коррупционные поры государства и подменяющих функции государственных институтов обслуживанием интересов криминальных этнодиаспор.
По учению ваххабитов, современное государство, как носитель неисламского начала, должно уйти и быть заменено фундаменталистским государством, руководствующимся лишь законами чистого и строгого ислама. Именно здесь проходит очень четкая линия разлома, которую не до конца осознают российские власти, в том числе, и в мусульманских республиках. Если светский тип правления и светское государство не признаются ваххабизмом в принципе, то пропадает сама почва для переговоров. Как и с кем переговариваться, если они нас не признают? Пока исламские радикалы будут в меньшинстве и пока они не почувствуют свою силу, их "мирная" часть будет идти на некое подобие диалога, но это будет лишь тактическим шагом и попыткой выиграть время. Современное светское государство и ваххабизм несовместимы. Поэтому, как только радикальному исламу представится возможность установить свою полную власть на какой-то территории, он, несомненно, к этому прибегнет.
Никаких иллюзий быть не должно: если существующие тенденции сохранятся (как в ослаблении позиций государства, так и в противоположно направленном ему усилении влияния ваххабизма), то уровень перехода в агрессивное состояние будет достигнут. Причем, вполне возможно, что кое-где, например, в Дагестане это не займет много времени. Увеличение количества ваххабитов практически от нуля до половины (по оценкам некоторых экспертов) всех мусульман республики заняло всего 14 лет.
Тогда тема сепаратизма и перспектива строительства исламского государства на территории Северного Кавказа встанет со всей очевидностью и неизбежностью. При этом с большой вероятностью может оказаться, что простое отделение территорий, зараженных ваххабизмом, уже не сможет помочь, т.к. соседство с агрессивно настроенным, устремленным в архаику и живущим по законам средневековья, но по-современному вооруженным соседом может обойтись еще дороже. Решать вопросы ваххабизма будет уже поздно.
На Северном Кавказе Россия вошла в традиционный для любой экс-империи период удержания некогда присоединенных регионов. Этот период характеризуется прекращением расширения территории, ослаблением центра и его стремлением предотвратить "расползание" окраин наряду с формированием из своих граждан единой политической нации.
Во многих случаях сецессии национальных окраин от ослабевшей империи наблюдалась одна и та же последовательность: ослабление центра - передача больших прав, денежного содержания и иных активов провинциям с целью мотивации их нахождения в общем государстве - усиление и обогащение окраин на фоне взаимосвязанного с этим дальнейшего ослабления центра - достижение ими критической массы силы - разрыв. Нетрудно заметить, что сейчас Россия практически в точности повторяет исторический опыт уже погибших империй и находится где-то в середине указанной последовательности.
Трудно сказать, можно ли переломить этот разрушительный сценарий (вероятно, это потребовало бы более радикальных мер, чем те, что представляются возможными сегодня). Однако его реализацию вполне можно замедлить. В этом контексте основными представляются следующие принципиальные задачи:
- деприватизация власти, сосредоточенной в руках региональных политико-финансовых кланов, наращивание российского федерального присутствия в регионе на основе не только жесткой, но и мягкой силы;
- формирование новой региональной элиты, не связанной советским и постсоветским кланово-этнократическим опытом, поиск и поддержка альтернативных (существующему руководству) лидеров;
- деэтнизация политики, преодоление регионального апартеида, насаждение российской гражданско-политической идентичности в национально-территориальных образованиях;
- реальная борьба с коррупцией, обеспечение безусловного соблюдения законности РФ на территории Северного Кавказа и искоренение касты "неприкасаемых";
- минимизация исламистской угрозы (притом, что сегодня радикальный исламизм является главным антигосударственным протестным мобилизующим идеологическим ресурсом);
- обеспечение лояльности среди представителей т.н. "неофициального ислама" (критикующего республиканское духовенство, но не вступающего на путь диверсионно-террористической борьбы и экстремистской антигосударственной пропаганды);
- формирование нового статус-кво в Закавказье на выгодных для России условиях.
Сегодня российский Северный Кавказ во многом повторяет опыт Ближнего Востока, Северной Африки, стран Центральной Азии, где этнический национализм отступает перед агрессивной исламистской пропагандой, использующей идеи социальной справедливости и наднациональные ценности и лозунги. В этой связи первостепенной задачей является понимание того, кто может стать основным союзником государства в решении этой проблемы "на местах". Сегодня российское федеральное присутствие ориентируется по большей части либо на силовые структуры и спецслужбы, либо на бюрократические аппараты. У федерального центра нет серьезной низовой поддержки в виде гражданских неправительственных структур и условно говоря "агентов гражданской нации", заинтересованных в преодолении существующего местничества в сфере управления и монополизма в экономической сфере.
Успешная деприватизация власти в республиках Северного Кавказа возможна только при одновременном давлении на кланово-олигархические режимы (которые своей деятельностью провоцируют и этнический, и религиозный экстремизм) сверху (то есть непосредственно из федерального центра) и снизу (посредством усиления гражданских структур, ориентированных на усиление общероссийского присутствия). Для противодействия новым северокавказским феодалам недостаточно одних режимов КТО или введения дополнительных военных сил. Нужны гражданские агенты общероссийского влияния (в т.ч. из рядов недовольных региональной коррупцией, пострадавших журналистов, правозащитников и предпринимателей, готовых рассматривать федеральный центр как гарант их общественной и экономической деятельности).
При этом поддержка гражданского общества и СМИ на Северном Кавказе должна носить адресный характер. Поэтому следует отказаться от порочной практики опоры на совершенно негодные инструменты, такие как национально-культурные автономии, поскольку эти структуры, как правило, педалируют архаические представления об этничности, не ориентированы на модернизацию страны, заинтересованы в региональном апартеиде. Адресная поддержка изданий и гражданских проектов должна осуществляться при одном принципиальнейшем условии - поддержка ими приоритетов российской государственной общности и единого правового поля поверх этнорегиональных границ.
Если на сегодняшний день экстремистские структуры сильны своими сетями, государство должно противопоставить им гражданские сети. К таковым можно отнести региональные СМИ, общероссийские социально-политические структуры в регионах, бизнес, поддерживаемый из Москвы и нацеленный на демонополизацию кланово-олигархического бизнеса республик, образовательные проекты, особенно в гуманитарной сфере.
Эти региональные "гражданские сети" могли бы снизу поддерживать модернизационные импульсы российского государства, при этом
- во-первых, корректируя возможные ошибки государственных институтов,
- во-вторых, выступая поставщиками альтернативной социально значимой информации,
- в-третьих (и это, пожалуй, самое главное), становясь кадровым резервом для новой северокавказской элиты (нынешняя региональная элита не заинтересована в глубокой модернизации региона, ей необходимы архаичные управленческие практики).
Таким образом, деприватизация власти на Северном Кавказе теснейшим образом связана с проблемой кадрового обновления. Очевидно, что обеспечить управление регионом, привлекая кадры только из центра, невозможно. В этой связи необходимы срочные меры по формированию новой кадровой элиты региона, ориентированной не просто на нового "сеньора" и новые патронно-клиентские связи, а на ценности правового и светского государства, и имеющей выраженную общероссийскую лояльность.
Официальное исламское духовенство республик не может рассматриваться как вполне надежный инструмент российской политики. Оно является частью кланово-олигархических группировок (это - их идейно-политический аппарат), занятых приватизацией власти. Эта группа заинтересована в сохранении местничества, регионального апартеида, закрытости власти, ксенофобии, а не модернизации общественных отношений. В этой ситуации резервом для нормализации обстановки могут стать так, в том числе, и так называемые "неофициальные мусульмане" - те, кто занимает нонконформистскую позицию по отношению к официальному духовенству, но не связал себя с ваххабитским подпольем. Их идеологическая база - лозунги социальной справедливости, неприятие коррупции и кумовства, отказ от жесткой этнизации общественных отношений - может быть перехвачена российской властью.
Но задача государства, подчеркнем, совсем не в том, чтобы переключить внимание и поддержку с "официального" ислама на "неофициальный", а в том, чтобы доказать: оплотом российского присутствия в регионе являются не те или иные группы и направления в исламе, а сами государственные институты, обеспечивающие запрос на правопорядок и справедливость.
Выполнение этой задачи позволит минимизировать предпосылки экстремистской и террористической антигосударственной активности, поскольку сама эта активность, по сути своей, является радикальной реакцией на приватизацию власти, коррупцию, сращивание власти и бизнеса, монополизацию экономических ресурсов, закрытость от критики и несправедливость в правоохранительных структурах и судах. Купирование этих социальных болезней сделает экстремальные политические лозунги менее востребованными.
На политическую конфигурацию на Северном Кавказе непосредственным образом оказывают влияние события в Закавказье. Актуальной задачей становится обеспечение высоких стандартов безопасности и экономического развития Абхазии и Южной Осетии для доказательства правильности их геополитического выбора, который не может быть гарантирован вечно. Обеспечение более высокого уровня безопасности неизбежно приведет к усложнению внутриполитической повестки дня (появление оппозиции и прочее). Все это требует от российской власти более тонких подходов с использованием по преимуществу мягкой, а не жесткой силы. Российской власти следует отказаться от эксклюзивной поддержки действующих лидеров (в особенности это относится к Южной Осетии) при условии сохранения пророссийского вектора местных политиков (вектор важнее, чем личность). Во-первых, у действующих лидеров не должно создаваться иллюзий относительно их возможности управлять действиями России (оппозиция в этом плане является противовесом). Во-вторых, с помощью политической конкуренции у РФ всегда будет возможность получать более адекватную политическую картину из Абхазии и Южной Осетии.
Пора обратить внимание и на северо-кавказские диаспоральные организации в российских регионах. Будучи признанными и получая поддержку со стороны региональных, а то и федеральных властей, эти организации зачастую бездействуют, когда их земляки творят в российских городах беззакония и притесняют иных граждан, вступая в дело лишь когда ситуация накаляется и соплеменники могут пострадать.
Практика показывает, что подобное поведение диаспоральных организаций приводит некоторых выходцев с Кавказа к уверенности в своей безнаказанности.
Следует перенимать опыт некоторых развитых стран, в которых государство поддерживает лишь те диаспоральные организации, которые не только демонстрируют желание защитить своих земляков, но могут обеспечить их лояльность и законопослушание в месте пребывания.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1. На сегодняшний момент непосредственная угроза сепаратизма "здесь и сейчас" в каком бы то ни было регионе РФ отсутствует. Однако распад государства может выражаться не только в территориальной сецессии, но и в невозможности / блокировании выполнения базовых функций и прерогатив государства, к числу которых относятся верховенство его юрисдикции на всей территории страны, поддержание базовых стандартов в сфере права и безопасности, монополия на легитимное насилие и т.д. Симптомы такого - социального - распада государственности (который не менее опасен, чем территориальный и, в конечном счете, перерастает в него) в Российской Федерации, к сожалению, имеют место.
В их числе:
- Фактическое выпадение из правового пространства России ряда регионов (при сохранении официального суверенитета федерального центра): Чечня ("экстерриториальность" и далеко выходящая за рамки закона автономия республиканских "силовиков", фактический иммунитет от преследования для отдельных физических лиц, ограничения в деятельности федеральных структур власти на территории республики, включая силовые и специальные службы, дотации как откуп от невозобновления боевых действий и т.д.), Ингушетия, Дагестан, в тенденции - некоторые другие республики Северного Кавказа (существование - в лице "подполья" - по сути параллельной системы власти и организованного насилия, обладающей как ресурсами воздействия на официальную власть и бизнес, вплоть до теневого "налогообложения", так и относительной легитимностью в глазах части населения). При всем различии, условно, "чеченского" и "дагестанского" сценариев развития событий, в обоих случаях прослеживается одна общая черта: формирование де-факто неподконтрольной федеральному центру системы организованного насилия, утрата государством ряда базовых прерогатив и их перехват иными центрами силы. Еще во время Кавказской войны XIX века Россия играла на противоречиях между сторонниками этнонационального движения (на тот момент, черкесского) и сторонниками имама Шамиля, насаждавшего мюридизм, справедливо считая мюридизм более опасным. На тот момент, эта ставка себя оправдала Но при определенных обстоятельствах "вооруженная этнократия" может оказаться не менее опасной для суверенитета страны, чем "фундаменталистское подполье".
- Складывание этнократий практически во всех, даже "благополучных" республиках РФ, тенденции к правовому партикуляризму: Татарстан, Башкортостан, из числа не рассмотренных отдельно в настоящем докладе - Якутия-Саха и Тува (Тыва). Дискриминация в пользу титульных этносов национальных республик в системе государственной службы является негласной нормой, правящие элиты и / или контрэлиты этнических регионов активно разыгрывают этническую / этнорелигиозную карту для решения политических, административных, деловых задач. В большинстве случаев за национальным вопросом стоит вопрос имущественный, т.к. в чиновничьем государстве именно обеспечение доминирования титульной нации в административном аппарате позволяет ее элите приватизировать доступ к региональным активам. Попытки деэтнизации власти с высокой вероятностью приведут к всплеску национализма, инспирированного правящими этнокланами, которые в результате этого процесса могут лишиться власти и собственности.
- Прогрессирующее распространение радикального политического исламизма. Исламистский радикализм в России представляет собой не столько богословское, сколько политическое явление - по сути, интегральную революционную идеологию, на базе которой формируется самоподдерживающаяся социальная антисистема (т.е. сообщество, выступающее деструктором того общества, к которому оно принадлежит, и при этом питающееся его слабостями). Сегодня эта "антисистема" находится в состоянии экспансии - территориальной (распространение на этнические регионы Поволжья, которым прежде собственно политический исламизм был чужд), этнической (пропаганда среди немусульманских народов), социальной (распространение по социальным стратам и "этажам"). Появляются поводы говорить об исламистском лобби на различных этажах власти, происходит сращивание с организованной преступностью. В целом, наиболее тревожной представляется экспансия исламистских и в т.ч. непосредственно ваххабитских "сетей" в трех различных, но критически важных типах социальных сред: молодежь, бюрократия, криминальный мир.
- Актуализация, на уровне общественного сознания, этнокультурных разломов внутри РФ. Факторы, расслаивающие общегражданское сознание, оказываются подчас сильнее интеграционных факторов. Особенно примечателен конфликт "панкавказских" и "антикавказских" взглядов / стереотипов. Эта линия разлома явно выражена в молодежной среде. Но молодежный радикализм представляет собой лишь верхушку айсберга, т.к. в данном случае выражает глубинные этнические проблемы и процессы. А именно: комплексы исторической обиды и болезненные переходные состояния (связанные с распадом аграрного, традиционного общества на Кавказе), с одной стороны, и растущее чувство национальной ущемленности, второсортности русских (незащищенность перед этническими корпорациями при безразличии или попустительстве государства), с другой.
Любой из отмеченных симптомов, в случае малейшего толчка, - в виде экономического кризиса, внешней угрозы, возникновения внутриполитического конфликта, дискредитации центральной или региональной власти - способен дать начало цепной реакции разрушительных конфликтов и сепаратизмов.
2. Арсенал федеральной власти в плане противодействия подобным угрозам весьма ограничен. Так, в регионах Северного Кавказа федеральный центр замкнут на местные правящие кланы, но лишен широких опорных групп в среде гражданского общества.
Ставка на "традиционный ислам" не решает в полной мере этой проблемы по нескольким причинам:
- "Традиционный ислам" часто на практике трактуется (и государством, и обществом) узко - как официальный, со всеми вытекающими последствиями (официальное духовенство в ряде случаев воспринимается местным населением как один из фасадов раздражающей клановой системы власти).
- Чем больше усиливаются позиции "ваххабитов" в глазах местного населения, тем больше вынуждены радикализироваться и лидеры "традиционного ислама", чтобы сохранять или завоевывать доверие верующих. В итоге формируется "спираль исламизации" все более широких сфер общественной жизни, а "фундаменталистский" и "традиционалистский" проекты оказываются двумя дорогами, ведущими в одном направлении.
- Уязвимость России перед угрозой панисламизма - следствие кризиса самого российского государства. Еще в Османской империи периода ее заката ваххабизм проявил себя как эффективная технология демонтажа слабеющих государств. И в сегодняшней РФ он силен лишь слабостями страны (самыми различными - от клановости и коррумпированности госаппарата до дефицита национально ответственного и сплоченного гражданского общества). Попытка государства опереться на "традиционный ислам" вместо того, чтобы самому крепко встать на ноги, воспринимается как еще одно проявление упадка и слабости.
Поэтому главным направлением ответа на вызов исламского радикализма должна быть не ставка на "правильный" ислам (хотя, безусловно, пророссийских мусульманских лидеров необходимо поддерживать последовательно и эффективно), а возвращение государства как инстанции справедливой силы и поощрение тех социальных слоев, которые ориентированы на модернизационные процессы и не видят себя в фундаменталистском проекте.
В связи с этим, непродуктивна уступчивость государства по отношению к той эскалации требований, которая задается "спиралью исламизации" (строительство новых мечетей в центрах больших городов немусульманских регионов, разрешение на ношение хиджабов в официальном / публичном пространстве, легитимация "судов шариата" в той или иной форме и т.д.). Эта уступчивость воспринимается как "зеленый свет" дальнейшей исламизации, о чем можно судить по многим заявлениям лидеров и симпатизантов ваххабизма. Т.е. это типичный пример т.н. "провокации слабостью".
То же самое можно сказать о популярной идее "диалога" представителей государства с представителями ваххабитского направления ислама. Если светский тип правления и светское государство не признаются ваххабизмом в принципе, то пропадает сама почва для переговоров.
3. Неэффективность этнорелигиозной политики государства связана также с несовершенством законодательства и правоприменительной практики.
"Антиэкстремистское" законодательство, формировавшееся с начала нулевых годов для противодействия этнорелигиозным угрозам (в 2002 г. был принят закон "О противодействии экстремистской деятельности" и в связи с ним инициирован целый ряд поправок в другие законы), критикуют с двух прямо противоположных позиций. Одни говорят, что оно недостаточно жесткое и не позволяет применять эффективные санкции к лицам и организациям, представляющим серьезную общественную опасность (по сути - объявившим войну государству и обществу). Другие утверждают, что оно избыточно репрессивное и постоянно генерирует череду несправедливых приговоров и абсурдных запретов. Как ни странно, правы и те, и другие. Условно говоря, те санкции, которые предусмотрены по т.н. "антиэкстремистским статьям" (ст. 280, 282 УК и др.) - это "слишком много" для вольнодумцев и нонконформистов разных мастей и "слишком мало" для фактических пособников терроризма. Больше того, реальная опасность и общественное неприятие преступных действий по поддержке и организации криминально-террористических сообществ микшируется тем, что они ставятся в один ряд с "мыслепреступлениями" или оппозиционным гражданским активизмом. К сожалению, само понятие "экстремизма", применяемое в качество общего знаменателя и к "другороссам", перешедшим дорогу местной власти, и к вербовщикам Доку Умарова, этому только способствует. По сути, оно становится неявной индульгенцией для по-настоящему опасных движений и общественных сил.
В этой связи, и законодательство, и, главное, правоприменительную практику необходимо решительно и последовательно развернуть в сторону противодействия не экстремизму как таковому, а экстремизму, системно связанному: А) с инфраструктурой террора, Б) с организованной преступностью. Из огромного числа общественных и идейных течений в России, которые можно счесть по тем или иным признакам "экстремистскими", этим двум критериям отвечает в первую очередь (и почти исключительно) радикальный политический исламизм (чем и обусловлено преимущественное внимание, отведенное ему в настоящем докладе).
В 2008 г. Департамент по борьбе с организованной преступностью и терроризмом МВД России был преобразован в Главное управление по противодействию экстремизму (т.н. "Центр Э" МВД РФ). К сожалению, дело не ограничилось сменой названия - произошла частичная переориентация довольно влиятельной и профессиональной структуры на непрофильные функции "политического сыска" (произвольное расширение круга угроз чревато соблазном сосредоточиться на том, что проще и безопаснее). После назначения на пост министра внутренних дел Владимира Колокольцева широко обсуждался вопрос о воссоздании структур по борьбе с организованной преступностью под эгидой МВД. Пока этого не произошло. Но тем важнее уже существующим структурам правопорядка и национальной безопасности не распыляться на противодействие аморфно-многоликому политическому радикализму, а сфокусировать усилия в средоточии угроз, где пересекаются и взаимно увязываются: интегральная антироссийская идеология (ваххабизм / панисламизм); сеть ОПГ и растущее влияние в криминальном мире; разветвленная и устойчивая инфраструктура террора.
4. Массовая иммиграция в Россию из государств Средней Азии является важнейшим долгосрочным фактором, питающим исламский радикализм на просторах РФ, главным образом - в столицах и промышленных регионах, в местах повышенной концентрации трудовых мигрантов. Иммигранты - узбеки, таджики, киргизы и т.д. - легко находят друг с другом общий язык на почве общности трудовых интересов, а единство религии служит дополнительным средством консолидации. В этой среде, учитывая её непростое социальное и правовое положение, пропаганда ваххабитов оказывается особенно эффективна. "Бойцы джихада" широко вербуются из среднеазиатских мигрантов, а некоторые едут в РФ из Средней Азии, уже будучи убеждёнными ваххабитами, с целью разжечь "пламя джихада" на российской территории. Это подтверждается раскрытием в последнее время организаций экстремистов из числа среднеазиатских мигрантов на территории Поволжья (раздел 2.3). Концентрация мигрантов в Москве, Петербурге, других крупных городах и их областях создаёт дополнительную угрозу расширения исламистских сетей.
В связи с этим, необходимо ужесточение иммиграционной политики на южном направлении. Прежде всего, актуально:
- введение визового режима с государствами Средней Азии (кроме Казахстана как члена Таможенного союза) и отказ от включения в состав Таможенного союза Киргизии и Таджикистана (отнюдь не только по причине иммиграционных рисков - но о других причинах необходимо говорить отдельно);
- создание эффективных механизмов контроля на южной границе (РФ с Казахстаном или на границах общей с Казахстаном таможенной территории - в зависимости от позиции Астаны) и депортации нелегалов;
- последовательное давление на работодателей, использующих труд нелегалов и наказание организаторов нелегальной иммиграции.
Конечной целью таких мер должно стать полное прекращение трудовой миграции в Россию из Средней Азии, за исключением репатриантов и отдельных категорий специалистов, точечно отбираемых рекрутинговыми центрами, которые могут быть созданы в интересах РФ в регионе.
Сегодня подобные меры - не только вопрос нормализации общественного развития, но и прямой императив национальной безопасности. России будет крайне трудно интегрировать в правовое и культурное пространство страны свой "внутренний Юг". Но если эта задача будет усугубляться массированной демографической экспансией "внешнего Юга", она станет абсолютно нерешаемой.
5. Обострение этнорелигиозных угроз в относительно благополучных с экономической точки зрения республиках Поволжья говорит о том, что уровень развития региона - отнюдь не главный фактор в вопросах этнополитической стабильности. Об этом свидетельствует и множество исторических примеров, как далеких (Квебек, Каталония и др.), так и близких (в СССР точками "этнического возгорания" стали цветущее Закавказье и промышленно развитая Прибалтика). Поэтому ставка федерального центра на экономическое субсидирование республик Северного Кавказа как главный метод профилактики нестабильности ошибочна. Даже если допустить (сугубо гипотетически), что выделяемые средства будут работать на социальную защищенность населения и экономическое развитие регионов, это не гарантирует страну от сепаратистских, этнократических, исламистских угроз.
Сказанное не означает, что экономические факторы подобных угроз не важны. Напротив, они относятся к числу решающих. Однако более продуктивно их связывать не с уровнем развития региона как таковым, а с конкретной конфигурацией экономических стимулов, влияющих на поведение административных элит, бизнеса, массовых социальных слоев. Такие стимулы могут как сокращать нестабильность, так и катализировать ее.
Наиболее очевидная проблема в этой связи - каналы финансовой подпитки подполья, включая внешние источники и организованную этническую преступность по всей стране. Но более сложной и системной проблемой является сама модель экономической поддержки республик Северного Кавказа со стороны федерального центра. Она имеет ряд системных недостатков и, в целом, скорее усугубляет, чем сокращает этнополитические риски:
- Нестабильность служит для этнократических элит "товаром", выгодно продаваемым на внутреннем "административном рынке" (бюджетные трансферты, участие в ФЦП, инвестиции / кредиты со стороны окологосударственного крупного бизнеса и т.д.). Существует угроза того, что такая модель отношений с федеральным центром, успешно апробированная на Северном Кавказе, может быть заимствована этноэлитами других республик РФ.
- Расходование получаемых средств подпитывает "подполье" как политически (усиливая главные раздражающие факторы - клановость, неравенство, коррупцию), так и, отчасти, финансово (через рэкет по отношению к административным элитам и аффилированным с ними бизнес-структурам).
- Львиная доля средств, выделяемых Центром на развитие республик Северного Кавказа, выводится элитами в соседние и центральные регионы России. Это, в свою очередь, означает бурную экспансию клановой экономики за пределы Северного Кавказа, со всеми вытекающими последствиями, и еще меньшую заинтересованность правящих кланов во внутренней стабильности республик (главный экономический резон которых - защита инвестиций).
- Мегапроекты, инициируемые федеральным центром для развития и стабилизации региона, такие как "Курорты Северного Кавказа", а также отчасти Олимпиада в Сочи, имеют / будут иметь в дальнейшем обратный эффект, т.к.: А) не основаны на вовлечении местного населения и распределении рисков с местным бизнесом (на этой почве уже возникло и впоследствии будет возникать немало конфликтов), Б) создают зоны повышенной уязвимости федерального центра перед лицом диверсионно-террористических и иных форм шантажа.
В этой связи нельзя не отметить, что период подготовки и проведения олимпийских игр в Сочи является временем повышенных этнополитических рисков и вынужденной уступчивости федерального центра, что чревато блокированием не только решения, но и постановки острых проблем.
В дальнейшем любые проекты экономической модернизации на Кавказе должны быть ориентированы на то, чтобы: а) привлекать инвестиции местных элит, возлагая на них риски и ответственность, б) способствовать занятости местного населения. Необходим новый пакт федерального центра с правящими элитами республик: обогащаясь, прямо или косвенно, за счет финансовой поддержки со стороны федерального центра, они должны инвестировать свои средства в пределах региона и более нигде. Только тогда они окажутся заинтересованы во внутренней стабильности и будут вынуждены защищать свои инвестиции.
6. Крайне важно ограничить экспансию клановой экономики в иные регионы РФ и, прежде всего, в соседние с северокавказскими республиками края и области. Это важно - с точки зрения интересов как "русских" регионов, так и самих кавказских республик (по причинам изложенным выше - вывод ресурсов вовне является одной из причин эскалации нестабильности).
Сегодня наблюдается масштабная экспансия диаспоральных групп, с опорой на элиты северокавказских республик, в Ставропольском крае. Возникает множество конфликтов (социально-экономических, имущественных, бытовых), растет недовольство местного населения (со стороны как русского населения, так и традиционно сильных в регионе диаспор - армянской, греческой и др.). С аналогичными проблемами сталкиваются Краснодарский край, Ростовская, Астраханская области и некоторые другие регионы. Преимущественно, речь идет о регионах Южного Федерального округа.
В РФ стала привычной практика наделения полпредств своего рода "спецмиссией" в рамках задач регионального развития (преодоление депопуляции в ДФО, обеспечение занятости в СКФО и т.д.) и, соответственно, расширенными возможностями для ее выполнения. В этой логике, ЮФО необходимо сознательно и последовательно выстраивать в качестве фронтирного региона - своего рода "засечной черты" от этнополитических угроз с южного направления.
Это потребует принятия ряда системных мер. В их числе:
- Координация деятельности органов исполнительной власти и правоохранительных структур по противодействию экспансии кланово-диаспоральной экономики, этнической организованной преступности, исламского радикализма.
- Поддержка и поощрение самоорганизации местного гражданского общества для защиты общественной безопасности и гражданских прав, в том числе - на традиционной для региона казачьей основе (если понимать под казачеством не общество исторической реконструкции и не наследственный / псевдоэтнический статус, а модель самоорганизации русского населения на этническом фронтире, каковой оно и было исторически).
- Повышенное внимание и уважение (не меньшее, чем в случае северокавказских республик) по отношению к местным традициям южнорусских, казачьих регионов (традиционно специализирующихся на выполнении роли организованного фронтира). В т.ч. - актуализация в общественном сознании вопроса о компенсациях за эпизоды притеснения русского / казачьего населения Кавказа и смежных регионов на всем протяжении XX века (первые годы советской власти и "расказачивание", кампании "коренизации" и расширения этнических регионов, элементы геноцида в Чечне 1990-х гг.). Среди прочего, это могло бы стать противовесом эскалации требований этнической общественности ("черкесский вопрос" и др.).
- Назначение сильной в аппаратном и политическом отношении фигуры на пост полпреда с обеспечением соответствующего объема ресурсов и полномочий.
- Перевод в состав ЮФО Ставропольского края. Его роль во внутренней геополитике России - быть не донором решения проблем северокавказских республик (тем более, как уже было сказано, происходящая экспансия не решает, а усугубляет эти проблемы), а плацдармом русского присутствия в регионе.
В целом, именно "казачьи края" - Ставропольский и Краснодарский - видятся естественным ядром Южного федерального округа как фронтирного пояса вокруг зоны этнополитической нестабильности. Если посредством комплекса административных, полицейских, финансовых, культурных мер и сигналов будет четко обозначен рубеж, с которого русские не отступят, это будет способствовать восстановлению позиций Москвы на Кавказе.
7. При всей важности принципа универсальности гражданских прав и солидарности граждан страны вне зависимости от происхождения, необходимо признать, что Россия, как и большинство крупных исторических наций, имеет выраженное этнокультурное ядро и, соответственно, присутствие / положение русских в том или ином регионе РФ стратегически равнозначно присутствию российской государственности.
Привычную модель взаимоотношений "федеральный центр - административные элиты республик - титульные этносы", при которой русские оставались в стороне и многие вопросы решались за их счет, необходимо решительно скорректировать и дополнить с учетом русского фактора в этнических регионах.
Применительно к северокавказскому региону это означает, как уже было сказано, необходимость укрепления периметра фронтирных русских регионов. И лишь в отдаленной перспективе, при благоприятном развитии событий, - "реколонизацию" Кавказа в процессе модернизации его экономики, неизбежно сопровождающейся притоком квалифицированных трудовых кадров.
Применительно к республикам Поволжья, где доля и социальная роль русского населения остаются высокими, но постепенно сокращаются, необходимо предотвращение его дальнейшего оттока. Последнее требует мер по предотвращению этнической дискриминации в доступе к государственной службе и иных сферах, обеспечению прав родителей выбирать стандарт языкового образования, поощрению деятельности русских организаций в культурно-просветительской и правозащитной сере.
В условиях, когда местные этносы имеют де-факто и подчас де-юре собственную государственность, единственной государственностью русских является сама Российская Федерация. Последняя должна стоять на почве интересов русского присутствия в критически важных регионах, если не желает лишиться в них своей опоры.
Чтобы удержать от распада и дестабилизации этническую периферию России, придется приложить немало усилий. Но это окажется невозможным и бессмысленным без решения главной задачи - укрепления ее этнического ядра. Меры, которые могут быть приняты в этом направлении, Институт национальной стратегии планирует осветить в последующих исследованиях и разработках.
Доклад подготовлен рабочей группой Института национальной стратегии под редакцией Ремизова М.В.
Авторский коллектив доклада:
Бутаков Ярослав Александрович
эксперт Института национальной стратегии
Епифанцев Андрей Александрович
руководитель аналитического бюро "AlteetCerte"
Маркедонов Сергей Мирославович
приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований (Вашингтон, США)
Ремизов Михаил Витальевич
президент Института национальной стратегии
Силантьев Роман Анатольевич
доцент МГЛУ, директор Правозащитного центра Всемирного русского народного собора
Сулейманов Раис Равкатович
руководитель Приволжского центра региональных и этнорелигиозных исследований Российского института стратегических исследований
***
1 Российские талибы // статья размещена на портале "Ислам.ру" 28 декабря 2001 года.
2 Добаев И.П. Исламский радикализм: генезис, эволюция, практика. Ростов, 2002, глава 5.
3 http://www.tatar-inform.ru/news/kazan/2012/08/03/325978/
4 Например, Маникин Н. "Жить по священным писаниям!" // Россия, 5 октября 2001; О необходимости точных определений // НГ-Религии, 15 ноября 2000
5 Сообщение ИА "Лента.ру" от 10 апреля 2008
6 Мурзов А. Муфтия вернули в прошлый век // Коммерсант в Волгограде, 23 мая 2009
7 Сообщение ИА "Интерфакс-Религия" от 9 апреля 2009
8 Сообщение сайта "Исламньюс" от 19 мая 2008.
9 Сообщение ИА "Интерфакс-Религия" от 6 августа 2008.
10 http://info.tatcenter.ru/article/119003/
11 Например, /?act=interview&div=267
12 http://russian.rt.com/Society/894
13 Мазитова Д. Татарские и башкирские националисты объединились ради всех нерусских. // Сайт KazanWeek, 2012, 26 июня. http://kazanweek.ru/article/3762/
14 Ходжаева Е. А. Особенности мусульманской идентичности Татарстана: по материалам социологических опросов и глубинных интервью. // Исламоведческие исследования в современной России и СНГ: достижения, проблемы, перспективы. М-лы I международного научно-практического симпозиума (19 20 февраля 2009 г.). В 2 т. / под ред. Б. М. Ягудина. Казань: Intelpress+, 2010. Т. 2. С. 234
15 Ваххабизм в России должен быть запрещён: интервью с заместителем муфтия республики Татарстан Валиуллой Якуповым. // Интерфакс-Религия. 2010. 16 мая. http://www.interfax-religion.ru/print.php ?act=interview&id=267
16 Якупов В. Анти-Ислам (о раскольнической сущности ваххабитов-реформаторов). / Валиулла Якупов // Мусульманский мир. Казань: Иман, 2006. Сентябрь. С. 10
17 Амелина Я.А. "Кавказский след" татарстанского салафизма // Первые Саматовские чтения (сборник материалов) / Сост. В. Якупов. - Казань: Иман, 2010. - С. 37-46
18 Ордынский В. Русские в современном Татарстане: положение, проблемы, поиск путей их решения. // Сайт Агентства политических новостей. 1 декабря 2011. http://www.apn.ru/publications/article25467.htm
19 Салагаев А.Л., Лучшева Л.В. Этнолингвистический конфликт в Республике Татарстан как следствие противоречий языковой и образовательных политик. // Новые проблемы социокультурной эволюции регионов. Сб. мат. VII Всерос. науч.-практ. конф. "Социокультурная эволюцию России и ее регионов". 12-15 октября 2011 г. - Казань: КНИТУ, 2011. - С.162
20 Татарстан ждет ингушско-дагестанский сценарий исламизации? // ИА REGNUM. 2010. 18 ноября. http://www.regnum.ru/news/1347605.html
21 Амелина Я.А. Религиозно-политические искания радикальной части участников татарского национального движения и внешний фактор // Проблемы национальной стратегии. 2011. № 3. - С. 61-79
14 мая 2013 г. |
