|
Документы
|
 |
|
03 мая 2006 года, 12:04Доклад руководителя Патриаршего центра духовного развития детей и молодежи игумена Иоасафа (Полуянова) на конференции "Дать душу Европе. Миссия и ответственность Церквей"
У ИСТОКОВ ПЕДАГОГИКИ ХРИСТИАНСТВА
Педагогика христианства в основе своей дарована свыше, и у нее нет исчерпывающей предыстории или логики земного развития. Как и все в христианстве, новая педагогика возникла благодаря той переломной волне всестороннего обновления человечества, которая была вызвана в мир искупительным подвигом Господа нашего Иисуса Христа. В развитии ее можно зафиксировать пожалуй единственный хронологический этап - грандиозный скачок, очерченный временем Рождества Иисуса Христа, Его крестной смерти, Воскресения и Пятидесятницы.
Воспитательная сила христианства проявилась значительно раньше, нежели созрело во всей полноте христианское учение. Задолго до того, как взялись за перо первые апологеты и богословы, а церковные соборы принялись разбирать догматические споры, юные христиане уже обретали уроки благочестия и стойкого исповедания веры. Они были слушателями апостольской проповеди, свидетелями мученического подвига собратьев по вере, на их глазах исцелялись больные, возвещались пророчества, угасало пламя костров, а мучители неожиданно обращались ко Христу.
У новозаветного воспитания не земные, а небесные корни. Это педагогика благодати. Если цель ее - обращение к вере и спасение во Христе, очевидно: эта цель может быть достигнута только действием Божией благодати свыше. «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня» (Ин. 6, 44). До самого скончания времен всякий успех христианского воспитания, самая малая искра веры в душе у ребенка, будут связаны с Евангельскими событиями, хотя бы те и были отделены толщей тысячелетий. Это - части единой вселенской Пятидесятницы.
Многое здесь лежит в области потаенного, мистического, неподвластного разуму. И все-таки христианство, будучи соприродно вечности, не стремится поставить себя вне времени и истории, обособиться от видимой реальности. Историческая ретроспектива в вопросах христианской педагогики не только возможна, но и весьма полезна. Именно через призму веков становятся доступны черты той высшей, Божественной педагогики, которой отмечен сперва путь народов древности к моменту Воплощения Сына Божия и восприятию Благой Евангельской Вести, а затем и новозаветная эра, когда под одним главой - Христом - между земным и небесным утвердилась новая, особенно тесная связь (Еф. 1, 10).
Итак, какие же взгляды на воспитание детей были характерны для дохристианской эпохи? Каковы их сильные и слабые стороны? Наконец, что из педагогической практики древности получило продолжение в новое время, а что оказалось отвергнуто христианством?
В своем выступления, позвольте, остановиться на двух основных религиозно-культурных традициях древнего мира - эллино-римской (античной) и иудейской. Они оказали наиболее заметное влияние на христианскую культуру, неотъемлемую часть которой составляет христианская педагогика.
Важность и воспитательное значение детства понимали во все времена и во всех народах. Лучшие умы человечества трудились над вопросами: в чем состоит воспитание и какова его цель? Греческая педагогика учила о гармонии и изяществе как непременных основах любого образования, будь то физического, эстетического или интеллектуального, а целью воспитания полагала совокупность внешних и внутренних достоинств (иметь красивое тело, уметь правильное мыслить, красиво и убедительно говорить). Римляне же воспитывали в детях, в первую очередь, мужество и гражданственность, а потому критиковали греческую педагогику за то, что она «побуждает более мечтать, нежели действовать». Одновременно, на противоположном полюсе человеческой цивилизации, - в древней Индии и Китае превыше всего был постоянный, привычный порядок жизни, и китайский философ и педагог Конфуций (551-479) превыше всего ценил умение воспитанника пребывать на отведенном ему месте, добросовестно исполнять свое социальное назначение. Подобно зеркалу, педагогика дохристианского мира отразила в себе все его противоречивые чаяния и искания. Направить ребенка ко благу - такой главный мотив объединяет все мнения и теории воспитания. В то же время, направление воспитания, как и само благо, толкуется различно.
Какова вообще цель педагогики? Очевидно, что это - часть более общего вопроса о человеке и цели его жизни. Достигло ли воспитание успеха, можно судить по тому, решены ли задачи всего жизненного пути. Совсем не одно и то же, воспитывать ребенка с мыслью о главенстве общественной пользы или же пользы «для себя», представлять человеческую природу изначально доброй и мудрой или усматривать в ней преимущественно дурные наклонности.
Развитие самого мировоззрения вплоть до новейшего времени протекало в религиозном русле, а значит, и ответ на вопрос о цели и смысле земной жизни неразрывно связывался с этой верой, с тем, какими представлялись людям их взаимоотношения с миром невидимым. Взгляд на воспитание детей, как показывает история, также отражал общие религиозные и философские идеи древности.
Это хорошо заметно, в частности, на примере античной педагогики. Она, не смотря на свои высоты так и не сумела преодолеть противоречий и ошибок, свойственных греческой мысли и религиозности в целом. Отсутствие, прежде всего, надежных сведений о метафизической, внематериальной стороне бытия не позволяло развить целостного учения о целях и смысле воспитания.
Под влиянием высокой культуры мысли, приверженности идеалам внутренней и социальной гармонии, внимания к человеческой личности в Элладе и Риме сформировался особый, гуманистический тип воспитания; педагогика была возведена на высоту искусства и отрасли научно-практического знания. Именно человек, в совокупности его телесной и душевной природ, впервые выступил в античной традиции объектом постоянного и систематического интереса и изучения.
Важным шагом стала констатация личностного характера воспитания. Воспитанник был признан как целостная индивидуальность, а не однородная и аморфная «глина», из которой легко «лепить» все, что угодно. Также и со стороны взрослых главным фактором воспитания было признано влияние личности. Такое стремление античной педагогики являлось смелым, самоотверженным, даже рискованным ее шагом: отдавая должное свободе ребенка, взрослые неизбежно поступались частью собственной свободы, добровольно ограничивали свой, бывший прежде незыблемым, педагогический произвол.
Античная педагогика почти всецело развивалась в социальном, образовательном направлении и считалась сферой компетенции профессионалов. Родителям отводилась довольно пассивная роль: растить ребенка до того момента, как он сможет заниматься науками - как правило, до 7 лет. После этого семья пеклась, главным образом, о материальной поддержке его обучения.
Педагогика Древней Греции, однако, не была однородной. В вопросе об общественном призвании педагогики и социальном контроле за воспитанием, равно как и в отношении к «просвещенчеству», наблюдались серьезные разногласия. Наиболее известный пример - спор между Афинами и Спартой. В основе воспитания спартанство полагало строгую дисциплину и физические упражнения, призванные с малых лет развивать в детях силу воли, выносливость, коллективизм и воинские навыки. Педагогика Спарты склонялась к отрицанию индивидуального начала и жесткому усредняющему регламенту. Эмоциональное, эстетическое или интеллектуальное развитие здесь нарочно сдерживались, а нравственность понималась весьма своеобразно: проворовавшегося, к примеру, подвергали тяжкому телесному наказанию, но не за саму кражу, а за то, что попался. В истории античной культуры спартанство не встретило особой поддержки и продолжения. Тем не менее, именно от спартанского воспитания были заимствованы элементы коллективных занятий, распорядка дня и обучения воинскому мастерству.
Подводя итог краткому экскурсу в древнегреческую педагогику, еще раз остановимся на главных ее достижениях. Это, во-первых, интерес к индивидуальности воспитанника и стремление развивать его в соответствии со врожденными склонностями. Во-вторых, общая направленность античной культуры к категориям истины и гармонии, дававшая детям заметный стимул к поиску и совершенствованию. Наконец, в-третьих, сильная социальная организация педагогического дела, подарившая миру многочисленные удачные находки в организационно-методической области: принципы устроения школы, программы и методики обучения и т. п. Именно здесь античная педагогическая мысль представила наиболее интересный и ценный материал для заимствования и развития в новозаветную эпоху.
При всей пестроте суждений античных педагогов и философов, уже сам строй мышления в категориях личности, развития, движения к истине и совершенству имел колоссальное значение в истории. Оплодотворившись от богооткровенной Евангельской истины, античная мысль и воспитание, наконец обрели свое подлинное звучание и смысл, вырвались из тисков субъективности на простор истинного знания конечных, онтологических целей и смыслов земного бытия. Соединив по-человечески высокий идеал воспитания с благодатной христианской харизмой, сделав основанием церковную традицию, педагогика наконец обрела не просто наставительную или развивающую функции, но настоящую свою - преображающую силу.
Иной подход к педагогике нашел воплощение в ветхозаветном Израиле. В Еврейском народе сложилась собственная и весьма принципиальная доктрина воспитания. Чадородие и воспитание детей у древних евреев были чрезвычайно значимы. Появление на свет ребенка считалось благословением свыше, а бездетность - свидетельством крайней немилости Божией.
Весь смысл воспитания в целом понимался Израилем иначе, нежели античностью. Здесь воспитание носило глубоко религиозный характер, и главным считалось привить детям вкус и навык к исполнению всего свода установлений религиозного, нравственного и государственно-бытового характера, которым определялось своеобразие и изолированность уклада жизни иудейского народа.
В противовес Элладе и Риму, иудейство полагало, что здоровье и благополучие общества зависят не столько от индивидуальных талантов и достижений его членов, идеальной государственной модели или совершенных законов, сколько от неизменности устоев жизни, единодушного принятия и исполнения всеми религиозных и бытовых правил. Традиционно считалось, что воспитание - дело родителей, а залогом спокойствия всего общества справедливо почиталась дисциплина каждого дома. Отсюда и исключительно домашний внутрисемейный характер воспитания у древних евреев.
Во главе дома в Израиле, как и у большинства народов, стоял отец, пользовавшийся в кругу семьи непререкаемым авторитетом. Тем не менее, его власть не была произвольной, но подчинялась многочисленным уложениям Закона. У евреев власть отца понималась, преимущественно, как моральная ответственность перед Богом о сохранении, содержании и нравственном преуспеянии домочадцев. Исключительную роль играла женщина-мать и забота о воспитании детей ложилась, в основном, на ее плечи.
Иудейский дом часто собирал под своим кровом три-четыре поколения родственников, и семьи бывали весьма многочисленными. Присутствие стариков также отражалось на ходе воспитания. По обычаям Израиля, священной обязанностью взрослых детей считалось попечение о престарелых родителях. Таким образом семья являлась еще и институтом социальной опеки, уча детей проявлять деятельное милосердие, почитать седину. В стенах своего родного дома ребенок мог воочию созерцать плоды добродетельной жизни: проводимую в кругу благодарных потомков покойную и уважаемую старость.
Ветхозаветная педагогика базировалась на трудовом обучении. Среди евреев бытовала поговорка: «Кто не учит сына полезному ремеслу, тот учит его воровать». Семья, таким образом, служила еще и институтом профессионального образования: мальчикам прививал трудовые навыки их отец, а мать естественным образом являлась наставницей для девочек в вопросах ведения дома и прилежащего к нему хозяйства.
Место общественного воспитания, считавшегося у греков и римлян главным, в древней иудейской традиции занимало синагогальное общение. Жертвы и культовые ритуалы совершались евреями в Иерусалимском храме, тогда как религиозными центрами «на местах» - в городах и селениях Палестины, а также в других землях, где проживали значительные еврейские диаспоры - служили синагоги (греч. «собрания»), куда вместе с детьми регулярно собирались жители данного места для совместной молитвы, назидания и чтения священных книг. Мыслитель и писатель I века Филон Александрийский видел в ней аналог эллинистических образовательных учреждений, отзываясь о синагоге как о школе «благоразумия, мужества, благочестия, нравственной чистоты, мудрости».
В противоположность античности, иудейство скептически, настороженно относилось к естеству и внутреннему содержанию человека, испорченным в результате грехопадения: «Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» (Пс. 50, 7). Так же и воспитание эпохи Ветхого Завета характеризуется педагогическим пессимизмом, предполагающим приоритет дисциплинарных задач и безоговорочное превосходство требований взрослых. Книга Иова даже сравнивает родившееся дитя с «диким осленком» (11, 12) - образ, призванный, по-видимому, объединить в себе традиционное свойство ослиного упрямства со своеволием и необузданностью дикой твари.
Итак, главной чертой ветхозаветного воспитания являлась его ярко выраженная религиозно-этическая направленность, понимаемая иудеями в формальном ключе Моисеева Закона. Закон же имел своей главной целью не столько доставить Израилю лучшие условия быта и общественного устройства, сколько противодействовать нравственной поврежденности человека, берущей начало еще от грехопадения прародителей. Именно поэтому ветхозаветные этические идеалы явно превосходят все прочие, в то время как античность была склонна усматривать в них не отдельную, сугубую ценность, а лишь средство, необходимое для достижения иных - эстетических, личных или общественных целей.
Следует несколько слов сказать о начале христианской педагогики. Начало эры христианства оттенило слабые стороны прежних мировоззрений и педагогических систем. Бог, как средоточие Любви и Истины, как источник совершенств, которые человечество искало, но не могло найти собственными силами, открылся, облекшись в человеческую плоть, и, не перестав от этого быть Вечным, Непостижимым, Безначальным и Всемогущим, стал близким, зримым, понятным, доступным, дающим благодатную помощь всякому верующему в Него.
Перемена вселенского, космического масштаба всколыхнула не только земной, но и ангельский мир, влила новые силы в ослабевший и изверившийся человеческий род - во все сферы жизни, которые уже давно чаяли не слабого людского попечения, но могучего обновляющего и преображающего Божественного воздействия.
Родилась новая нравственность: не «союзническая» верность Богу Ветхого Завета и не «око за око и зуб за зуб», но сыновняя любовь ко Всевышнему и братская - к ближнему своему. Родилась новая праведность: в чистоте помышлений и «намерений сердечных» (1 Кор 4, 5; Евр. 4, 12), а не только во внешних «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй» Закона. Родилось новое упование о спасении: что в итоге земного пути как «Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею» (1 Кор. 6, 14) «не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости» (Тит. 3, 5).
Родилась Церковь, которую Господь «приобрел Себе Кровию Своею» (Деян. 20, 28) и «питает и греет» (Еф. 5, 29), соблюдая «неодолимой для врат адовых» (Мф. 16, 18). Соединившая под своей материнской опекой рассеянных прежде по свету и «ходивших каждый своими путями» детей Божиих, новозаветная Церковь сама стала средоточием и совершительницей Божественной педагогики, прежде действовавшей силою знамений, символов и прообразований. Уже Писание содержит множество примеров необычайной воспитательной чуткости, особенно в апостольских Деяниях и Посланиях, которые насквозь проникнуты пастырской, отеческой любовью и заботой о пастве, духовных детях, «младенцах во Христе».
Родилось новое познание Бога и мира - не силою своего ведения, но верой (Евр. 11, 3) чрез «обновление ума» (Рим. 12, 2) и откровение свыше от Духа Истины (Ин. 16, 13), ибо Бог уже не оставляет человека в неведении, но «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим. 2, 4). Правда Божия теперь открывается не мудрецам века сего, но чадам Божиим от веры в веру (Рим. 1, 17).
Родились новая культура и искусства, в камне и металле, мозаике и красках, строках стихов и гимнов восхваляющие Троицу в Иисусе Христе, «Который есть образ (икона) Бога невидимого» (2 Кор. 4, 4), «принявший образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Флп. 2, 7) и воплощающие в изящных формах искусства образы и тени небесного (Евр. 8, 5).
Родилась новая христианская семья: уже не как только средство к продолжению рода, не только «общественная единица» и не «хозяйствующий субъект», но гораздо более - «домашняя церковь» (Рим. 16, 4, 1 Кор. 16, 19 и др.), отношения между мужем и женою в которой подобны отношениям Христа, Небесного Жениха, со Своею Невестою-Церковью (Еф. 5, 24-28).
Понятно, сколь переменилось от этого воспитание. Христианство научило нас любить в человеке не его атрибуты и достоинства, а его самого как образ Божий как личность, и это оно первое провозгласило абсолютную ценность каждого человека. Так с новой силой в воспитании детей зазвучала тема личности человека, ибо общение с Богом невозможно представить безличным, а способность к общению этому получили все люди, без различия в возрасте. «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 5), - эти слова Господа задали новую, сугубую ценность детства, уже не как приготовления ко взрослой жизни, но прообразования связи между Богом Отцом и Его чадами в Царстве Божием.
Не рассуждения ума и не созерцание эстетического идеала, как это было в античном образовании; не тренировка воли и навык к этическому поведению, какие лежали в основе ветхозаветного воспитания, явились в христианстве по отдельности воспитующим методом и основой, но единый порыв к Господу, собирающий вместе весь внутренний состав - разум, чувства, волю, совесть - для преодоления греха и служения славе Его. И не своей волей и силой, но «по силе, какую дает Бог, дабы во всем прославлялся Бог через Иисуса Христа» (1 Пет. 4, 11), ибо хотя люди и остались немощны, однако же стали крепки и живы силою Божиею, действующей в них (2 Кор. 13, 4).
Примеры действования в людях такой силы Божией были явлены и Самим Господом, и апостолами уже при зарождении и в первые годы существования христианства. Педагогика обрела истинный и непреложный пример для подражания - Самого Христа Спасителя, и множество примеров христиан - более живых и понятных, нежели мифические герои античности.
Однако, пожалуй, самый важный и глубокий след оставила в христианском воспитании перемена в достоинстве и назначении человека, происшедшая после Искупления, Воскресения и Вознесения Христова в человеческой плоти. Не просто восставить семя падшего Адама пришел на землю Христос, но прославить искупленное человечество славой сынов Божиих. «Кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор. 5, 17), ибо «первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий» (1 Кор. 15, 45).
Этапы становления христианской воспитательной мысли и практики были различны между собой, ибо каждое время выдвигало перед воспитателями свои характерные задачи. Первохристиане, напрмер, среди страшных гонений жили ожиданием скорого конца мира и, ни во что вменяя ценности временной жизни, молились вместе с детьми: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22, 20) и «да прейдет мир сей» («Дидахэ»). Однако, уже в середине III в. свт. Киприан Карфагенский всерьез задумывается о том, как учить вере и воспитывать молодых христиан в обстановке «продолжительного мира», когда относительно долгое затишье в гонениях предоставило верующим большую свободу.
С IV в. в истории Церкви открывается новый, весьма продолжительный этап, в который христианство, получив признание и поддержку императорской власти, становится перед необходимостью наставлять людей на сей раз в том, как служить Господу уже не только твердостью в исповедании веры и несением в новые земли Евангельского благовестия. Важной задачей стало обучение богоугодному устроению своей земной жизни: смиренное несение креста, любовь к ближним, церковное освящение земного пути. Именно в этот период начинают закладываться основы целостного богословского знания и христианского миросозерцания, нового общественного устройства, культуры, образования - словом, всего того, что имеет определяющее значение для характера и содержания педагогической практики. Церковь в историческом и культурном смыслах заняла уникальное положение: являясь прямой продолжательницей ветхозаветных обетований, данных еврейскому народу, она была принята, учила и действовала, по преимуществу, на пространстве эллинистической культуры.
Педагогика христианства в своей философской и организационной части оказалась как бы на перекрестье двух воспитательных систем и традиций: античной и иудейской. Диалог между иудейской и эллинистической моделями продолжился в новозаветную эпоху внутри Церкви, послужив отправной точкой для многих базовых принципов педагогики христианства. Немало ценного опыта и практических приемов было непосредственным образом позаимствовано от педагогического наследия дохристианской эпохи. В части семейного воспитания - от Израиля, а общественного образования - от Эллады. При наставлении, как воспитывать юных христиан, церковное учение весьма часто заимствовало примеры и образы Ветхого Завета, обращаясь к ним за назиданием и отыскивая в них виды Божественного Промышления. С другой стороны, большинство учителей Церкви получали образование по лучшим образцам античности.
Однако заимствовать прежнее стало уже недостаточно. Церковь жила Евангельским Благовестием, новозаветным знанием, даже опытным осязанием Бога (1 Ин. 1, 1), радостным Евангельским откровением о прощении прежних грехов, преображающим действием Святого Духа, а это неизбежно меняло, преображало, возвышало смысл старых понятий, используемых педагогикой. К примеру, заново потребовалось осмыслить понятие личности, ибо оно, очевидно, не могло быть удержано от античной философии, а ветхозаветная иудейская традиция мало занималась этим вопросом. Подобным же образом потребовалось разрешить и прочие проблемы, относящиеся к человеку и его спасению. Здесь формирование христианской педагогической мысли следовало в русле общей хронологии развития церковного богословия.
В периоды тринитарных споров и споров о Богочеловечестве Иисуса Христа, исследуя Божественное, церковное учение отвечало также и на основной вопрос антропологии: «Что есть образ и подобие Божие в человеке?», - а это не могло не иметь значения и для христианского воспитания, всей целью которого служит раскрытие в воспитанниках этого образа и подобия.
В период споров об иконопочитании, по существу, речь шла не только о судьбе иконы, но и о большем - о новозаветном оправдании человеческого творчества, о самой возможности существовать церковной культуре. Не просто в христианизированном ее варианте (т.е. использующем христианские мотивы и образы, но свободном от духовных задач), но подлинно воцерковленном, творимом по наитию Божией благодати, призванном к такой же воспитующей роли для чувств, какую играют нравственность и богословие для человеческого ума и воли.
Наконец, на этапе общего богословского синтеза весь непосредственный опыт, обретенный христианством в течение предшествующих столетий - правила церковной жизни и богослужения, богословский поиск, аскетический опыт, семья, общественные связи, воспитательная практика - обрел свое место и выражение в общем учении Церкви. Это, однако, не означает остановки или какого-то застывания педагогической мысли.
Святые отцы не оставили нам специальных трактатов по педагогике, и соборные определения также молчат о какой-либо строго определенной системе воспитания юных христиан. Воспитание всегда конкретно, оно складывается с учетом времени, обстоятельств и особенностей детской души. Тем не менее, одним из главнейших условий его совершения служила и служит принадлежность к Церкви и следование ее учению, вместившему в себя общие подходы христианства по отношению к самым различным областям и проявлениям жизни, не исключая, конечно, и такой важной сферы, как педагогика.
Спасибо за внимание!
Вена, 3-5 мая 2006 г.
|
