|
Новости
|
 |
|
05 июня 2006 года, 11:47Материалы СМИ: "Время предательства. "Евангелие от Иуды" оказалось очень своевременной книгой."
Есть какая-то закономерность (или придумываем ее задним числом?) в том, что историки-архивисты в нужный момент собственной современности умудряются сыскать некий старинный документ, который вдруг возьмет да и выразит аккурат самую сущность - или потребность - момента.
Конечно, я не о фальсификациях вроде "Протоколов сионских мудрецов", чье злонамеренное "открытие" провоцировало разгул антисемитизма в России начала XX века. Но вот, к примеру, много раньше, в 1790-х, на свет извлекается "Слово о полку Игореве" (оно-то, все же надеюсь, вопреки ученым сомнениям, не фальсификат) - незагаданно, но также ко времени. К самой поре, когда век Екатерины астматически задыхается, русская государственность устала, как сама государыня, жалко цепляющаяся за юных безмозглых любовников, насмерть запуганная "маркизом де Пугачевым" и революцией во Франции (подгадил дружок Вольтер), карающая свободное слово, коему прежде так потакала: в крепости Новиков, в ссылке Радищев, в опале Фонвизин, чудом избег ареста Крылов: И вот вам "Песнь о полку", о высоте русского духа, будь он в беде, в поражении, в плену!
Сегодня - и тоже вовремя - возникло из нетей "Евангелие от Иуды", вот-вот готовое выйти и у нас. Как выйдет, прочтем: "Ты станешь тринадцатым и будешь проклят другими родами, - говорит апокрифический Иисус предателю-ученику, - и придешь властвовать над ними". Но ведь было! Было, по крайней мере в России, время Иуды, была мода на Иуду, был Иудин бум.
Не только какой-нибудь Александр Рославлев, глупый, напыщенный стихотворец, поспешал, как поспешают ему подобные, причаститься к моде: "Пусть гнусы о предательстве кричат: Постичь ли им твой царственный закат?". Не только с другой, однако же и не совсем с другой стороны, талантливейший Леонид Андреев в повести "Иуда Искариот и другие" (1907 г.) реабилитировал само олицетворение предательства, во всяком случае, по-нашенски, по-российски: "понять - значит простить".
Шла лавина сочинений на тему, ставшую животрепещущей: стоило - многие-многие годы спустя - нашему с вами Юрию Давыдову в работе над "Бестселлером", книгой о провокаторах и провокации, о Евно Азефе и его уловителе Бурцеве, стоило ему походя поведать о своих разысканиях переделкинскому соседу Ярославу Голованову, как - готово! Сосед, заскочив на дачу, мигом вынес опус собственного деда под заглавием "Искариот", вышедший двумя годами раньше андреевского.
В общем-то все понятно: духовная сумятица тех лет, переоценка так называемых ценностей - аж до обратного знака, разнобой в понимании даже таких, казалось, неколебимых слов, как "предательство": "Андреев думал об Иуде. Бурцев - об иудах. А Азеф вопрос ребром поставил: Иуда был, но был ли он иудой?". ("Бестселлер").
Вопрос, между прочим, который ставит ребром и "Евангелие от Иуды"; впрочем, вспоминаю, еще задолго до его появления в свете вполне либеральный и светский критик грубо язвил того же Давыдова как раз в связи с "Бестселлером": как же, мол, тому не хватило ума или историзма понять, что про_клятый всеми, казалось бы, навсегда Азеф Евно Фишелевич есть как раз образец русского патриота? Иуда - но не из иуд!..
Все, повторяю, понятно - более или менее, - исходя и из исторических реалий: большевики-пораженцы (государственная измена!), эти кровные дети провокации (как известно, Ленин держал в кумирах Сергея Нечаева, прототипа старшего из бесов Петра Верховенского, Достоевским, пожалуй, отчасти еще и сглаженного, как часто утепляет уродство реальной натуры художественный шарж). А уж дальше тем более памятное: пресловутые "немецкие деньги", понимай: те самые тридцать сребреников, не менее пресловутый "пломбированный вагон", всероссийская бесовщина, азефовщина, ставшая законом ЧК (все эти "Операции "Трест" и т.п.).
Но чтобы соблазн стать Иудой коснулся не одного лишь Азефа, кому льстила роль сверхчеловека, вершителя судеб, - чтобы соблазн оказался по крайней мере внятен лукаво двоякой, однако незауряднейшей русской душе Василия Васильевича Розанова, заметившего: "С великих измен начинаются великие возрождения" (заметим, 1915, "наканунный" год!), вот для этого общество - снизу и доверху - должно было дозреть до нравственного вырождения. Нравственной катастрофы. Что и свершилось.
"С Россией кончено. На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях".
Строки, которые цитирую по памяти, куда они врезались еще в мои студенческие годы, - эти строки не выговорит, а выкричит с неузнаваемой истошностью парнасец Волошин, криком не ограничившись, возжелав покаяния и возмездия:
"О Господи! Развей и размечи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи!
Германцев с Севера, монгол с Востока!
Отдай нас в рабство раз и навсегда".
Страшно? Что ж, поэт, в отличие от политика, имеет право и на такую крайность отчаянья и жестокости.
"Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного суда!".
Иудин: Чем, каким таким "звоном щита" встречает сегодняшний мир "Евангелие от Иуды"?
Но мир - Бог с ним; я даже по родному пейзажу скользну, ну не то чтоб совсем поверхностным взглядом, но не хочу, если б и мог, быть приметливее любого из нас, довольствующегося СМИ и ТВ. Тем более все так наглядно в своей разнообразности: хочешь, вот вечный Жириновский, отпирающийся от отца-еврея (как в двадцатые годы прошлого века отрекались - через газету - от родителей, нэпманов или дворян); бизнес-сообщество, "проиудившее" (словцо Маяковского) владельца "ЮКОСа", - тоже не ново, так, при всей разнозначимости имен, академики предавали Сахарова, писатели - Пастернака и Солженицына, заодно продав и разрушив идею благородной корпоративности. Дальше? Преданные нордостовцы и бесланцы; депутаты из "демократических" партий, перебегающие в партию власти (и это старо, как стары корысть и стадность, вот только отметим, насколько усовершенствовался язык демагогии: не говорят - "предательство", "перебежничество", "дезертирство", говорят - "разумный прагматизм").
Еще дальше? Те же "оборотни" - в погонах и без, но сколь невинно-наивны они в заботе о персональном кармане, в то время как цельная, целеустремленная политика верховной власти (монетизация, реформа ЖКХ, расправа над образованием, теперь, кажется, и над театром) точь-в-точь подобна деяниям "тринадцатого" героя новопубликуемого апокрифа: ради - якобы - отдаленного блага крепко рискуя народным расположением, ухитряться сохранять и крепить свою власть.
"Будешь
проклят другими родами и придешь властвовать над ними". Все так, но я-то, в сущности, об одном, для меня самом кровоточащем. Мы предали - и предаем ежедневно - свою великую русскую литературу. (Оговариваться ли, что вопрос не отдельный, не частный, однако не только лишь эстетический?)
Она была - да-да, выбираю слова самые заскорузлые, уж стерпи, дорогой читатель, старомодность от "Стародума", ты не на передаче "Апокриф", - была учебником жизни. Воплощением (не кривись) духовности. Нравственности. Да попросту образцом и образом русского человека, который ею аукался от Питера до Владивостока, таким образом собираясь в единый народ; образом, быть может, даже наверняка, обманным, но как хотелось (а порой получалось) обманываться, видя свое сродство: С кем? С Безуховыми и Болконскими, конечно, и с Карамазовыми, но ведь не со Смердяковыми! (Время Смердяковых наступит позже.)
Нечасто приходилось так хохотать, как над письмами Демьяна Бедного Сталину (составленный Л. Максименковым сборник "Большая цензура. Писатели и журналисты в Стране Советов"). Над эволюцией от фамильярного хамства до подобострастия пса, знающего, в чем провинился; от обращений "Родной!", "Дорогой мой, хороший друг!" до общеофициального "Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!"
Но в любом случае просьбы, жалобы: то лишили личного железнодорожного вагона - будто бы борьба с привилегиями, а на деле - уже не по чину; то выселяют из Кремля - то же самое, да к тому ж надоело вождю, живя с баснописцем в одном коридоре, вникать в его бытовые скандалы; недовольство новой квартирой; хлопоты насчет дачи, причем ради нее копает - а это нешуточный 1935-й - под уже обреченного Енукидзе, владеющего роскошным дворцом; жалуется и на соседа Буденного, не разрешающего проезжать по его участку: Хапуга, склочник, сутяжник. И вот - шедевр:
"Дорогой Иосиф Виссарионович, я был бы удручен, если б Вы на секунду подумали, что мое письмо диктуется хоть тенью "личного" интереса. :Это, если хотите, у поэта чисто профессиональная потребность, чуя приток вдохновения, поэт - по Пушкину - "Бежит он, дикий и суровый, / И звуков и смятенья полн, / На берега пустынных волн, / В широкошумные дубравы:". Надо ли законность этого доказывать?" (Кстати, прибежав, "почуя приток", сочиняет, к примеру: "Мы выявить должны - и покарать - и этих, / Покамест числящихся в нетях, / Всех - потакавших им и помогавших им / Блудливо - пакостных лжецов, хамелеонов, / Скрывавших замыслы бандитов и шпионов". 1936-й, о вождях II Интернационала, протестовавших против жестокости приговоров троцкисто-зиновьевцам.)
Тайная пушкинская свобода, священное одиночество, целомудренное свидание с музой хамски узурпированы - так же, как свою уникальную библиотеку Демьян пополнял за счет книг, реквизированных у "бывших" и у "врагов народа". Материализованы в номенклатурном поместье под боком у неуступчивого Буденного.
Не смеяться действительно трудно - в точности как над строчками еще одного узурпатора, Безыменского: "Да здравствует Ленин, да здравствует Сталин, / Да здравствует солнце, да скроется тьма!". И это смешно до тех самых пор, пока не осознаешь леденящего ужаса посягательств на тайную свободу реальных, живых (выживших, слава богу) Ахматовой, Булгакова, Пастернака, Платонова. И на "просто" свободу - в буквальном, физическом плане (на свободу - и жизнь) - Мандельштама, Бабеля, Пильняка.
Демьян - смешон, но и страшен в своем сознании хозяина, не настолько могущественного, чтобы не дать себя выселить из квартиры в Кремле по соседству с "дорогим, хорошим другом", но захватившего право приравнять себя к "солнцу русской поэзии". Тем самым - предает ли он Пушкина? Ни боже мой! Зачем? Захватчик, узурпатор, убийца или подручный убийц (тип большевика, облюбованный Бедным) предателем тех, кого захватил, быть не может.
Так складывались отношения советской власти с классикой, каковой надлежало обслуживать победителей - пусть не так предметно, как Пушкин - Демьяна Бедного. Ничего нового тут опять не скажу. Даже у благородного Тынянова (вариант полуоппозиционный) "Вазир-Мухтар", интеллигент Грибоедов, по чьему поводу восхитившийся Горький высказался двусмысленно: дескать, если он таковым и не был, теперь - будет (должен быть?), выбирает путь вынужденного союза с чуждой ему властью. А, допустим, беллетризованные, романные Радищевы, Чернышевские, Добролюбовы, включая "одекабриченного" Пушкина, кинематографические Белинский, Стасов (как и собратья из других искусств - например, Глинка и Мусоргский, в политически нужный момент представшие в виде борцов с "иностранщиной", с "космополитизмом") неукоснительно служили делу пролетариата, предугадав его идеологию.
Волевая эта традиция отмирала без охоты, но время ее уходило, и, признаться, несколько лет назад я испытал радостное облегчение, узнав, что Никита Михалков после многообещающих интервью отказался-таки от постановки фильма о Грибоедове (да еще в одиозной компании, заставлявшей уверенно предполагать, что умнейший человек России предстанет союзником Скалозуба и Фамусова как опоры государственности и супротивником "беса" Чацкого). Так что одиноким нонсенсом и курьезом остался фильм Бурляева "Лермонтов", где оный поручик предстал проглотившим указку резонером и выразителем режиссерских ксенофобских взглядов.
Кончилось время захвата. Началось - и длится - время предательства, этой смердяковской формы благодатной свободы выбора и долгожданного равенства. Мы не отреклись в испуге или растерянности от отечественной классики, как апостол Петр от Христа (испуг ушел вместе с тоталитаризмом, на смену пришло фамильярное панибратство); мы, в соответствии со своим переменчивым нравом, именно предали ее. Себе же на посмеяние.
Любой третьестепенный телеведущий не упустит случая ернически помянуть "два главных вопроса" русской действительности и литературы - естественно, "Что делать?" и "Кто виноват?"; причем неизменно с таким видом, будто замечательная шутка озарила его экспромтом и до него ее уже не проскрипели тридцать восемь попугаев. Высокомерие дворни, холопьев, принимающихся хихикать над господином, едва почуяв, что он утрачивает власть и не высечет остроумцев на конюшне, - а ведь, не говоря о том, что, коли на то пошло, был действительно главный вопрос нашей словесности и тоже воплощенный в заглавии не самой известной повести Льва Толстого - "За что?", - какое жульничество выбрать для характеристики великой литературы названия двух слабоватых книг! Будто она (да, в части своей учительная до назойливости, но пекущаяся-то о нравственности, о духовном воскресении человека, общества и народа) была - вся! - столь прагматически озабочена, впадала в склочные счеты: "что?.. кто?..". Подать сюда виноватого!
Высокомерие самоутверждающихся ничтожеств - в частности, от слабой начитанности, я бы даже сказал: принципиально слабой, внимая, как, допустим, молодые модные режиссеры театра, спроста перекраивающие классику, чуть не хвастаются, что мало читают (недосуг, недосуг!). Смелость неофитов, веселая свобода дилетантов, бесшабашие неучей: И вот сами классики - отметим, с особой помощью "глянца", который, показывая, что и он не чуждается "культурки", преимущественно подглядывает то же самое, что у поп-звезд: кто кого, с кем, каким способом, - сами классики предстают:
"Морально нестойкий" Пушкин, - впрочем, для кого, напротив, суровый православный фундаменталист, для кого - и юдофоб, навсегда узаконивший для будущих макашовых словечко "жид": Толстой, скряга и лицемер: Шулер Некрасов: Гоголь и Достоевский - ну, те попросту воплощение всех патологий: Врунишка и трус Тургенев: Убийца и клятвопреступник Кобылин: Стукачи - Григорович и даже Денис Давыдов: Болезненный эротоман Чехов со своею "немецкой сукой" (последнее - джентльменский привет О.Л. Книппер от Виктора Ерофеева).
Да и писали-то - худо! Кто-то радостно обнаруживает, что Тургенев, в сущности, графоман; что Пушкин - дутая величина, сама банальность, уворованный Байрон; а, к примеру, известный Б.Г., Борис Гребенщиков, отложив для такого дела гитару, сообщает, что все герои Толстого ему невыносимо скучны - не то что у Бориса Акунина, придумавшего нам такую красивую историю (в смысле - наше прошлое).
В конце концов, почему бы рок-знаменитости так не думать? А кто захочет подкрепить аргументами его вкусовую прихоть, может - даже без резона - посожалеть, что русская литература не заимела своих Гюго и Дюма. Вот что, однако, занятно: когда тот же Акунин предлагает свою версию чеховской "Чайки", все персонажи пьесы, независимо от степени благородства, оказываются (понимаю, детектив!) способными на убийство Треплева. А в перелопаченном Акуниным "Гамлете" безупречный Горацио предстает: Ну, конечно, Иудой - предателем, кем же еще!
Такими они - то бишь классики - нам ближе? Еще бы. Ибо, переиначивая слова Пушкина из зацитированного письма, малы, как мы, мерзки, как мы: Вот только некому по-пушкински же одернуть: "Врете, подлецы!.. Иначе". Некому - уж очень мы собою довольны. Очень себе по нраву. И не ждем катастрофы от такой картинки: "В саду запляшет пламя факелов, к Христу приблизится Иуда и губы вытянет для поцелуя" (Юрий Давыдов. "Бестселлер"). Просмеем, проболтаем, пронудим литературу - вместе с ней и Россию. Потому что они, в сущности, - одно и то же.
Станислав РАССАДИН
"Новая газета"
5 июня 2006 г.
См. также в рубрике "Мониторинг печатных СМИ". |
