|
Печатные СМИ
|
 |
|
20 ноября 2012 года"ТРУД": "Второе пришествие Дионисия. Был такой подвижник, Юрий Холдин, открывший нам великого русского иконописца"
Исполнилось 510 лет фрескам Дионисия в Ферапонтовом монастыре. Скажем откровенно: мало кто туда доедет. А если и доедет - мало что увидит.
Пускают всего-то на 15 минут, за это время даже самый искушенный в иконописи человек с самым зорким зрением не в состоянии объять гений Дионисия. Но! Был такой подвижник, Юрий Холдин, который открыл нам Дионисия. И это не преувеличение. Чтобы оценить его труды, надо прийти на выставку в храм Христа Спасителя. Эта экспозиция продолжает дополняться новыми работами из архивов фотохудожника и с благословления пат-риарха будет теперь постоянной.
В начале 1990-х Холдин был уже известной личностью - имел международные награды за ассоциативную фотографию. Мог бы заниматься коммерческой фотографией, делать деньги. Но "каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу". Он отправился в 1992-м на Соловки, чтобы через судьбу монастыря рассказать о судьбе России. Отснял большой цикл о "соловецкой Голгофе" и возвращении монастыря. Не дождавшись понимания, сложил в стол огромный труд, успев издать в Италии лишь небольшой альбом.
Позже, паломничая по русскому северу, заехал с другом, поэтом Юрием Кублановским, в Ферапонтов монастырь. Бывает ли такое случайно? Увидел в храме Рождества Богородицы фрески Дионисия и уже не смог от них оторваться. Ферапонтов стал смыслом его жизни. 12 лет, до самой своей трагической гибели, Юрий Иванович Холдин отдал Дио-нисию, тому, как без искажений показать людям этот знаменитый, но, по сути, неизвестный миру шедевр.
В то время считалось правильным для передачи истинного цвета снимать фрески ночью, под жестким фронтальным искусственным освещением. Холдин этот стереотип разрушил. Он задумался о том, какую световую среду мог держать в уме Дионисий, расписывая храм? Стал изучать, как естественный свет воздействует на наше восприятие пространства и цвета в соборе.
Подтверждение его поисков пришло из Италии - вместе с выставкой "Джотто в Падуе", которую в 2004-м привезли в Россию. Итальянцы соорудили из дерева макет капеллы и обклеили его изнутри снимками фресок Джотто. Плоскими.
Кто-то над этим посмеялся, назвал консервами. А Холдин уже знал, почему возникло это ощущение. Потому и определил себе сверхзадачу: ощущение должно быть таким, будто попадаешь в единое цветовое пространство собора.
Целый год исследовал стенопись, просчитывал свет, при котором колорит Дионисия раскрывается наиболее гармонично, чтоб не довлела ни теплая, ни холодная краска, чтоб охра загоралась, а голубец мерцал, не было провалов и неизбежных черных теней: И нашел единственно верный для решения поставленной задачи камертон: полдень солнечного дня - вот когда замысел Дионисия полностью раскрывается. Конечно, это же кульминация Божественной литургии! Но ведь дневной свет очень переменчив, а значит, правильно передать цвет в условиях дневной освещенности невозможно? Холдин нашел свой узкий путь преодоления этой проблемы. Семь лет ушло на решение сложнейших технологических задач свето- и цветопередачи, чтобы вызвать у зрителя ощущение неотмирности образов, их парения в световоздушном пространстве храма. И в итоге, как высказался один батюшка-художник, "явил миру Дионисия без единой тени земного мира". Его альбом "Сквозь пелену пяти веков" (2002) стал событием мирового значения. 300 композиций, или 700 "квадратов" росписи! Здесь было все - объем, цвет, свет, фактура.
Фактически - факсимиле самого Дионисия! Кстати, о факсимиле: Дионисий не подписывал своих творений, не принято было это у древнерусских иконописцев. Но в Рождественском Богородицком соборе Ферапонтова монастыря подпись оставил - в простенке северной двери храма: "А писцы Деонисие иконник съ своими чады. О владыко Христос всех царю, избави их, Господи, мук вечныхъ".
Выставочные работы Холдина уникальны - все экспериментальные экземпляры, где больше полпроцента гуляния цвета, были им уничтожены. Он был тверд в понимании своей ответственности за Дионисия: "После меня не должно оставаться брака". Тиражировать холдинские работы - задача наисложнейшая. Считая, что "цифра" - всего лишь промежуточный информационный продукт, за основу съемки он брал слайд, объект той же водоэмульсионной природы, что и сама фреска. И, сканируя каждый раз под нужный размер, добивался особого звона: передать каждую композицию без малейшей потери качества, чтобы у зрителя появлялось ощущение, что он видит саму фреску. И он этого добился - многие подходят, щупают:
О профессиональной требовательности Холдина ходили легенды еще при его жизни. Ею он раздражал многих. Раньше искусствоведы словами описывали то, что потенциальный зритель должен был принять на веру: одежда ангела такого-то цвета, крыло - такое-то: А тут нате, вот вам работы Дионисия, без малейших искажений! Пойдешь в храм - так не увидишь: неизвестно, в какое время суток тебя туда запустят, да и то на 15 минут! И монбланы кандидатских с докторскими, с их камланием и откровенной отсебятиной, которую принято называть научной трактовкой, полетели к черту! Потому что пришел один такой умный "фотограф" и 12 годами своего истового, подвижнического труда, ведомый талантом, интуицией, прозрением, поставил все дело с головы на ноги.
Показав Дионисия, Холдин дал нам небывалые возможности для исследований, и благодаря такому прорыву уже открылись интереснейшие вещи.
Не мелочи какие-то, а, может, главное в творчестве иконописца: мы увидели светоносный центр работ Дионисия. В советские времена - почувствуйте разницу - это называлось пустым центром! А оказалось-то, что вовсе он не пустой, а светоносный. Ибо главное, чего добивался иконописец Дионисий, - это передать Божественный фаворский свет! Так фаворский свет творений Дионисия пять веков спустя открылся нам благодаря Холдину.
Смотрю съемку 2006 года - Юрий Холдин с Саввой Ямщиковым в Третьяковке дают пресс-конференцию. Холдин красивый, легкий, словно нарисован перышком, с открытым, ясным лицом. Говорит спокойно, просто. И когда через год он упал во время съемки с 12-го этажа, никто не верил в несчастный случай. Рассуждали про неестественную траекторию полета, и дело уголовное было открыто. Но Катя, его жена и самый верный помощник, говорить об этом не хочет. Она с удовольствием рассказывает о его деле, смеется, вспомнив, что как-то пожаловалась ему на недостаток денег, на быт, на детей: ведь почти все личные средства из семейного бюджета годами шли на движение проекта. И как в ответ появилось на стенке над ее письменным столом изречение из Нового Завета: "Горе мне, если я не благовествую". Считал, что надо быть готовым к восприятию Божьей милости. Он был готов.
Гузель АГИШЕВА
20 ноября 2012 г. |
