|
Печатные СМИ
|
 |
|
26 мая 2014 годаЖурнал "ЗЕМЛЯ И НЕБО" (Москва): Любовь Казарновская: "После поста и Светлой Пасхи в моей жизни происходят чудеса"
Беседа с доктором музыкальных наук, профессором, лауреатом международных конкурсов началась не с ее профессиональных достижений, а с темы Великого поста.
Наша встреча с Любовью Юрьевной Казарновской состоялась в кафе "Мадам Буланже" на Никитском бульваре. Роберт Росцик, австрийский продюсер, супруг известной оперной певицы, заказал ароматный чай из трав и удивительно вкусный постный хлеб.
- Любовь Юрьевна, что Вы думаете о смысле поста? Что он для Вас значит?
- Для меня Великий пост - это время, когда я настраиваю себя и с нетерпением жду Пасху - Светлое Христово Воскресение. Я знаю, что закончится пост, и в моей жизни будут происходить чудеса. Пост - это поиск себя, своего пути к познанию великих, многообразных граней Творца. А это возможно только в молитве, в тишине, в сосредоточении на внутреннем мире, в успокоении плоти. Тогда дух оживает и начинает пробуждаться ощущение твоего внутреннего "я", не забитого мнениями и установками окружающего мира, у тебя открываются глаза...
Мой учитель пения Надежда Матвеевна Малышева-Виноградова - человек веры и служения. Дух сотворческий с Богом, с высокой музыкой был образом ее жизни. Так вот, она в пост угощала меня холодной слегка запеченной пшенкой, которую она поливала свежепротертой ягодой - малиной, ежевикой, смородиной. Для нее, для моих бабушек, для моей семьи пост - это не только и не столько постная трапеза. Если речь идет только о трапезе - это диета.
Для творческого человека, не имитирующего духовную работ у, а истинного служителя искусства пост - это образ жизни. Постоянная духовная работа, поиск, освоение великой музыки, текстов, создание образов внутри себя и затем воплощение их на сцене. Если дух "забит" ненужной суетой, агрессией, раздражением, злословием, завистью и при этом соблюдаются постные трапезы, это не пост, а диета и самоуспокоение: мол, я соблюдаю пост. И присутствие на церковных службах не спасает низкие души от духовной пустоты.
Сотворчество с Господом - великая работа, свое образный постриг, ограничение капризов эго. Погружение тела и духа во внутреннюю работу, в постнический труд - это как молитва. А если молишься, помощь невероятная! Работа над "выравниваем" себя, ощущение обязанности и при этом свободы - это та правда, которая возникает, когда дух встает на путь избавления от ложных идеалов, когда отступает желание ублажать эго. Это и есть пост.
- И все же - как постятся в Вашей семье?
- Я вспоминаю своих бабушек. Во время поста утро начиналось с тюри - это черный хлеб, нарезанный в чай. На обед пустые щи и каша на воде, на ужин - либо пустой чай, либо чай с сухарями. Так жили 40 дней. Когда соседи спрашивали папину маму: "Надежда Ивановна, вы что, даже пироги не печете?" - она говорила: "Не пеку. Я не соблазняюсь". Ей уже было под 80, но бабушка никогда не болела, не знала про вирусы. Не болела и душой, всегда улыбалась, была невероятно добра.
- Бабушка, наверное, повлияла на Ваше отношение к религии?
- Она окрестила нас с сестрой в младенчестве, в бессознательном возрасте. Мы ездили с ней в Новодевичий монастырь, ходили в церковь. И бабуля, будучи глубоко верующим человеком, зажгла во мне эту искру. Помню, у нее в комнате на этажерке стояли иконки. Одну из них - Серафима Саровского - я обожала. Спросила: "Бабуля, а что это за старичок и почему он стоит с палочкой, согнувшись?" Она прочитала мне его житие, когда мне было четыре с половиной года. В Третьяковке я, маленькая, всегда инстинктивно останавливалась перед картиной Нестерова "Явление отроку Варфоломею". Вера в семье была всегда, но в советское время из-за учебы, концертов, выступлений (этакой московской богемной жизни) она отошла на второй план. Папа, всегда занимавший довольно ответственные посты, был членом партии, мама тоже.
- А когда Вы со- знательно при- шли к вере?
- Когда начались перестройка и развал Советского Союза. Умирает мама. Я в таком состоянии, что не хочу ни петь, ничего... Опустошение полное. Она была молода душой, была моим другом, и я могла ей рассказать все. Когда ее не стало, я поняла, что единственное мое спасение (помимо Роберта, друга и мужа) в Боге. Я приходила в храм и говорила: "Пусть будет Твоя воля. Буду я петь, не буду, но дай мне силы, потому что я жить не могу". Начинала петь и видела ее сидящей на диванчике. Когда мама была жива, она давала какие-то мудрые советы, пропускала через себя все, что я делаю. Она ушла внезапно, трагически для меня...
Я была в Вене. Роберт звонит: "Тебе надо срочно вылетать в Москву!" Я прилетела. Папа был в абсолютно затуманенном состоянии. Мне толком не с кем было поговорить, некому было излить свое горе. Я пошла в храм, где очень серьезно говорила с батюшкой. Мы с ним долго сидели, и он сказал мне: "Знаете, только время... Горе не уйдет, но оно отодвинет боль". Это было для меня настолько важно тогда. Я стала много читать, каждый день молилась за отца, за сестру, за Роберта. Именно тогда он, католик, стал православным. Роберта крестили в день его рождения, 1 марта, а это день памяти патриарха Гермогена. Этим именем мужа и нарекли.
- Сын Андрей разделяет ваши с супругом религиозные взгляды?
- Сын причащается с года. Занимался в воскресной школе при церкви Феодора Студита. Читал Евангелие, разговаривал с батюшкой. Маленьким он рисовал лик Христа. И сейчас заходит в храм по пути в консерваторию, где учится на скрипача и дирижера. Для него это образ жизни. Он не понимает, как можно по-другому. И я очень этому рада. Слава Тебе, Господи!
Вера - неотделимая часть его и моей жизни. Мы не выходим из дома без крестного знамения и молитвы. Мы, творческие люди, все поцелованы в макушку - кто-то больше, кто-то меньше. Для кого-то вера - его дыхание, для кого-то это атрибутика, но, так или иначе, без нее творческого человека не бывает, потому что мы сотворцы, мы со-творим, мы соприкасаемся с гениальными энергиями, которые нам заповедали Мусоргский, Чайковский, Бетховен, Рахманинов. Для меня вера - это нечто большее, чем воцерковленность и набожность. Это объем моего сердца и души. Это мое бытие. Это моя жизнь.
Л.Ю. Казарновская родилась в Москве. Окончив школу, поступила в Гнесинский институт на факультет актерского мастерства, а затем в Московскую государственную консерваторию. В 1970 г. стала заниматься с легендарным педагогом-вокалистом Н.М. Малышевой-Виноградовой (концертмейстер Шаляпина, училась у Станиславского). Эта встреча определила судьбу молодой певицы. 1978 г. - первый сольный концерт в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. 1980/81 г. - дебютировала в роли Татьяны ("Евгений Онегин" Чайковского) на сцене Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко.
Начало международной карьеры - дебют на Зальцбургском летнем фестивале, куда была приглашена великим Гербертом фон Караяном петь в "Реквиеме" Верди.
Выступала на сценах знаменитых театров: Covent Garden, Metropolitan Opera, Lyric Chicago, San Francisco Opera, Wiener Staatsoper, Teatro Colon, Houston Grand Opera. В 1996 году - участие в европейской премьере оперы Прокофьева "Игрок" на сцене театра La Scala. 1997 г. - с триумфом спела партию Саломеи ("Саломея" Рихарда Штрауса) в Римском театре Santa Cecilia. Она первая и пока единственная русская певица, исполняющая эту сложнейшую партию на мировых оперных сценах. В ее репертуаре более 50 оперных партий и несметное количество произведений камерной музыки.
Ирина АХУНДОВА
№2 2014 г. |
