|
Печатные СМИ
|
 |
|
21 июня 2017 года"НОВАЯ ГАЗЕТА": "История как утешение. Еще раз о "чуде искупления" в реальной политике"
Какие бы памятники ни устанавливала власть, она всегда ставит их самой себе, своим мечтам и идеалам. Триумвират Владимира, Грозного и Сталина останется в хрониках нашего времени свидетельством упования власти на историческое чудо - отпущения любых, сколь угодно тяжких грехов за радение в интересах государства и церкви. В историю правлений будто заново вписывают аналоги волшебного превращения Савла в Павла, преображения мытарей и блудниц, но в контексте уже не священной, а политической истории.
Это смешение сакрального и политического, символов веры и власти - одна из главных скреп теневой идеологии путинизма, пытающегося забронировать место в будущем "учебнике истории". Это и попытка приглушить страхи расплаты, терзания оперативной совести. Но, как сказала Агата Кристи: "У старых грехов длинные тени".
Хоть святых выноси
Все герои этой триады - редкостные греховодники, хотя и с разными шансами на реабилитацию. Владимир канонизирован в чине равноапостольного с отпущением грехов молодости - легендарного прелюбодеяния и коварства, не говоря об измене, насилии, погромах и убийствах. С затенением более ранней истории (христианства Ольги, первого "аскольдова" крещения и пр.) натягивается и уникальность государственных заслуг. Вторичная, светская канонизация святого в наше время выглядит, мягко говоря, неожиданной. Еще придется объяснять, почему награда в виде огромного монумента в самом сердце столицы нашла героя именно сейчас, а не в веках прошлых царствований. Акт сугубо политический: парадные монументы святым чужды православию. Водружение в Киеве "идола" ликвидатору идолопоклонства резко осуждал митрополит киевский Филарет (компромисс прошел лишь в пакете с согласованием Владимирского собора). Идея парения Владимира над Москвой, подобно Искупителю над Рио, была и вовсе комичной, что с Ленинских гор, что с Воробьевых. Более соразмерными выглядят претензии Князь-Владимирского собора в СПб или, например, четвертого по старшинству ордена Империи (даже если это "Владимир с мечами и бантом").
Художественное качество изделия оставляет желать лучшего, зато теперь вконец разругавшемуся с Украиной президенту каждый раз на въезде в Кремль зримо напоминают, где прописана "мать городов русских", "откуда есть пошла Русская земля". И пить: именно "веселие Руси" спасло тогда наш народ от обращения в абстинентный ислам. Заодно это память о крещении в водах Днепра и Почайны - будто в пику Корсуни.
Хуже с апологией Ивана IV - церковной и политической. Достаточно убийств святителя Филиппа и священномученика Корнилия Псково-Печерского, который "от тленного сего жития земным царем был предпослан к Небесному Царю в вечное жилище". Не может быть, чтобы в лоне одной церкви один святой убил другого святого. Все сказано на Архиерейском соборе в октябре 2004 г. председателем Синодальной комиссии по канонизации митрополитом Крутицким и Коломенским, патриаршим наместником Московской епархии Ювеналием: "Собственно, вопрос о прославлении Ивана Грозного [...] - вопрос не столько веры, религиозного чувства или достоверного исторического знания, сколько вопрос общественно-политической борьбы". Образ используется "как знамя, как символ политической нетерпимости", в нем "пытаются прославить не христиан, стяжавших Духа Святого, а принцип неограниченной, в том числе морально и религиозно, политической власти". Против реабилитации Ивана IV там же было принято отдельное постановление. Вопрос о монументальной апологии царя со всей имперской принципиальностью был решен еще в 1862 г. - исключением Ивана IV из скульптурного пантеона в честь тысячелетия Руси.
Что касается памятников Сталину, то благословлять их размножение пока не решаются даже лица, разбежавшиеся командовать культурой и самой историей. Однако и степень экзальтации здесь другая - как, например, в растиражированном с легкой руки одного "историка" весьма рискованном уподоблении: "Чем отличается небесный Спаситель от земного? И того, и другого вспоминают в минуту смертельной опасности. Различие же в том, что, едва миновала опасность, о Боге забывают..."
Сам Сталин о себе не забывал и не давал другим. Созерцая свое отражение в зеркале истории, он упирался в лик Ивана IV: "Власть без грозы - конь без узды". Его слабость к изуверу отражена в истории с Эйзенштейном. По словам Черкасова, Сталин критиковал опричнину "только за то, что она не уничтожила остававшиеся пять крупных боярских семейств. [...] Сталин добавил с юмором: "Тут Бог помешал!", поскольку, уничтожив одну семью, Иван мучился угрызениями совести целый год, в то время как он должен был действовать все решительнее". Сталину Бог не мешал, глупостями он не мучился и ошибки не повторил, превзойдя прототип в количестве и качестве.
Эйзенштейну оставалось снимать лишь всеоправдывающее величие: "Это гений, а не просто выдающийся человек" (из рабочих записок). Но Иван Васильевич были о себе еще большего мнения. По словам Ключевского, царь "с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников [...] - Моисея, Саула, Давида, Соломона. Но в этих образах он, как в зеркале, старался разглядеть самого себя, свою собственную царственную фигуру, уловить в них отражение своего блеска или перенести на себя самого отблеск их света и величия. [...] Это было для него политическим откровением, и с той поры его царственное "я" сделалось для него предметом набожного поклонения. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти".
"Политическая теология" в российской инверсии
Словами о "богословии политического" Ключевский будто заглядывает в "политическую теологию" Карла Шмитта: "Все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия". Теология выступает как алгебра политологии. Наука о боге и наука о власти - одно построение, хотя и в разных мирах. Вполне жизненно и безумно красиво, независимо от реалий! И перспективно. Так, легитимацию и ее арсенал, от идеологии до пиара, можно трактовать как "политическую теодицею" - оправдание власти во всех несовершенствах ее творения. Политтехнолог за деньги делает для земной власти то же, что по велению души делали философы и отцы церкви для упрочения легитимности Царства Небесного и его высокопоставленных обитателей.
Чудо в догматах веры обмирщается политикой в идее "чрезвычайного положения". Отрицание чуда Просвещением продолжено игнорированием "исключительного случая" в науке о власти. Либеральная теория государства и права строится на формальной процедуре, исключающей исключительное. Однако суть власти - ее суверенитет - схватывается именно в ситуации ЧП. "Нормальное не доказывает ничего, исключение доказывает все". В этой логике суверен - это политический бог, то есть фюрер. "Ужасный юрист" едва избежал Нюрнбергского трибунала, но остался классиком теории политического.
Схема воплощается и у нас, но с привычной нам самобытностью. Шмитт из теологии выводит политологию, из метафизики религии - посюстороннюю физику власти, из трансцедентного - имманентное. У нас наоборот. Шмитт по чертежам теологии строит секулярную теорию политического - у нас же вполне земной политике пытаются навязать политически сакральное. Парадокс в том, что эти противоположные движения мысли ведут к одному - к идее вождя, фюрера.
Политическое капище
Чудо искупления требует святых, а значит, и самой идеи святости. Отсюда болтовня про "пантеон" (будто его не было или мало). Объявление архивистов "мразями конченными" сопровождалось буквальной канонизацией 28 панфиловцев: "Это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться". Идея развивается: "Она (Космодемьянская) - святая, такая же святая, как 28 героев-панфиловцев. [...] Относиться к их жизням можно только как к житиям святых". "...К эпическим советским героям [...] надо относиться, как в церкви относятся к канонизированным святым". Риторика сакрального дополняется образом искушения: "Всеми же этими копошениями [...] нас искушают, пытаются извратить святые для нас вещи". И наконец, инфернальный финал: "Да горит он в аду! Как будут гореть те, кто ставит под сомнение, копается и пытается опровергнуть подвиг наших предков".
Далее Зою Космодемьянскую не просто объявляют "национальной святой": дом, в котором она провела последнюю ночь, теперь именуется "русской Голгофой". Отсюда шаг до параллелей между Сталиным и Спасителем, хотя достаточно создания единого поля политической "святости". Десекуляризация начинается в оборотах речи, но понимается одновременно и сакрально, и организационно. Это метафора, но с оргвыводами и страшными административными карами, вплоть до политического ада.
Если столь смелая метафорика и терпима с позиций веры, то художественные, журналистские преувеличения здесь явно зашкаливают, особенно с "Голгофой" и "Спасителем". И наоборот, примеры такта здесь можно найти у людей церкви, например, у известного воителя с "политическим" и "гламурным" православием Николая Каверина: "Церковное предание, однако, должно быть достоверно и в своей сущности и по своему духу. [...] Мифотворчество, непроверенные факты из истории церкви и жизнеописаний подвижников нарушают церковность и вносят элементы язычества, окрашенные псевдоблагочестием и псевдоправославием". Это предостережение "ревнителям не по разуму сочинять псевдоблагочестивые мифы": "...Мифотворчество в церковной сфере способно увлечь людей в противление церкви, в нестроения и расколы".
Нестроения и расколы в политическом мире вносят не архивные документы, а их массированные опровержения. Скандал вокруг известной публикации раздул вовсе не историк Мироненко, а сам Мединский, своими пулеметными заявлениями как никто и никогда разрекламировавший справку-доклад 1948 года. И то, что Зоя поджигала дома односельчан, страна узнает не от тех, кто об этом знал и раньше (где их тексты?), а от тех, кто казенными штампами и с деланой экзальтацией на каждом углу вещает сейчас о том, что... об этом нельзя говорить.
Искупление-light
Политике, апеллирующей к сильным эмоциям, страстям и слепой вере, вообще свойственны заигрывания с религией и церковью, не говоря о бытовом оккультизме. За "рабочими" отношениями здесь скрывается теневая, латентная идеология - методичная перестройка сознания управляемой личности. Но рациональному отпущению злоупотребления власти не подвержены. Здесь другая калькуляция: заслуги отдельно, грехи отдельно. И своя логика: не преступайте, да не судимы будете. Никакого среднего арифметического, никакого "общего баланса".
Чтобы уверовать в искупление власти историей, надо для наглядности Грозного и Сталина поставить перед Кремлем рядом с Владимиром. Эта связка дополнит "политическую теологию" отдельной, пластической "политологией отпущения". Святой Владимир здесь скорее нужен как модельный образец: если принцип распространим и на двух других, на "отлученных" членов триумвирата, значит, опыт искупления в русле "позитивной истории" можно повторять до бесконечности. Если в духовной жизни искупление начинается с покаяния, то в политике, рассчитывающей вечно контролировать историю, грешить продолжают безбожно в расчете на самим себе выданные индульгенции.
В христианстве как религии спасения важно прощение, но и греховность прощенных. В этом сила чуда и благодати. Отсюда в Новом Завете эти образы: "Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие". Этот приоритет веры Богу над делами Закона чреват соблазном выгодных политических аналогий. В рецензии Дмитрия Травина на фильм "Викинг" Владимир так и выглядит - соблазнившимся искуплением. Это не преображение Савла на пути в Дамаск, и не долгое постижением веры Августином. Неискушенному варягу понравился обряд мгновенного очищения от годами копившихся грехов, что неудивительно с таким багажом предательств, погромов, убийств, изнасилований. "Вера удобная и недорогая. Можно грешить и каяться. [...] Главное, в церковь ходить. Наставления слушать. А также способствовать по мере сил строительству храмов и государства". В чужую душу не заглянешь, но эта "политика памятников" своим незамысловато льстивым отбором героев других мыслей не вызывает.
Александр РУБЦОВ
21 июня 2017 г.
|
