|
Электронные СМИ
|
 |
|
10 июня 2010 годаСайт научного коллектива Музея имени Андрея Рублева: "Церковь. Святыня. Музей"
Возрождение церковной жизни вернуло, казалось бы, навсегда утраченное понятие о СВЯТЫНЕ, в первую очередь, об иконе как неотъемлемой части храма.
Уже не один год стоит вопрос о возврате святынь, отторгнутых от верующих после 1917. Но мы свидетели беспрепятственного нашествия на Русь "масскультуры". Реклама, пресса, масс-медиа прививают духовный и телесный разврат, презрение к воинский чести, отвержение милосердия, почитания старших, любви к Отечеству, исконных святынь. Мы свидетели сатанинства в отношении к святыне. Ее умышленно оскверняли, превращали в экспонат, в памятник, - теперь превращают в товар валютной купли-продажи, в предмет "разборок", или идеологических спекуляций продажной арт- критики, подвергают прямым издевательствам.
Издавна богоборческое западное "просвещение" стремилось разрушить духовную твердыню России. Нелишне вспомнить об уничтожении и осквернении в прошлом наших святынь немецкими, датскими, литовскими, польскими, шведскими, французскими интервентами. Что и говорить о "просветительской" эпидемии русоненавистнического богоборческого большевизма, искоренившего народное просвещение настолько, что вежливость принимается как чудо. Неудивительно, что воспитанное безбожной школой музейное начальство, как и постсоветское государство в целом, оказалось нравственно не готовым к возврату Русской Православной Церкви святынь, священных предметов церковного обихода, отнятых после 1917 года и хранящихся в государственных собраниях.
Крайним проявлением такой незрелости стали выступления начальствующих искусствоведов, упрекавших Церковь в неспособности сохранять памятники культуры. Вновь, как в годы военного коммунизма, Церкви указывали на эпизоды разрушений древностей руками "служителей культа". Приводились свидетельства, доводы...
* * *
Давно утвердилась, особенно в гуманитарно-музейной среде, такая точка зрения на любой предмет церковного обихода, когда в оценке его антикварность, раритетность и эстетические признаки имеют определяющее значение.
И что характерно, понятие "СВЯТЫНЯ" не подразумевается вовсе, оговариваясь историческими анекдотами, философствующими теориями или сводится к высокомерной иронии "посвященных". Глупо доискиваться здесь понятий Фаворского Света, любви к Отечеству. Предлагают приобщаться к "культуре" и получать "эстетическое наслаждение". Мы, как встарь, ленивы и нелюбопытны. Не задаемся вопросом: что такое эстетическая ценность, как внятно, без заумной казуистики, объясняется ее смысл, какова ценность этой ценности, в чем разница между наслаждением и "эстетическим наслаждением"? Смысл понятия "СВЯТЫНЯ" ясен всем, но смысл эстетических понятий относителен, как и столетия назад.
* * *
Эпоха Просвещения гордилась низвержением святынь, их антикваризацией, с присвоением каждому раритету денежного эквивалента. То был символ времени, соблазнявшего чернь и дельцов образовательными задачами. А решались они в соответствии с просветительскими идеями низвержения Христианства и христианских монархий.
Установленная просветителями точка зрения на раритет - экспонат устраняла религиозную глубину и мистический смысл святыни. Духовное подменялось эстетическим и рациональным, омертвлялись таинства, гаснул небесный свет. Это перешло в современный музей, где зритель обычно получает, за купленный входной билет, по поверхностно заданной экскурсионной теме, "эстетическое" наслаждение, забавляется разглядыванием, соблазняется мудрованием, любуется прелестью чувственнной, переходящей в эротику красоты.
Начавшейся с 1825 года, оболганной передовыми интеллигентами, Николаевской эпохе по праву принадлежит слава Золотого века. Пушкин, Гоголь, Глинка, Александр Иванов, Василий Стасов и множество иных славных имен - это Николаевская эпоха. Государственное и экономическое строительство и реформирование, градостроительство, меценатство, - это Николаевская эпоха.
Обширное церковное строительство, возрождение монастырей, начало работ по реставрации древних святынь, археологические исследования и публикации, наконец, и сама яркая личность благочестивого Помазанника, - все это Николаевская эпоха. Понятие "святыня" вновь занимает место, ей подобающее, в Державе, где чуждая евро-западному уму мистическая триада "Православие, Самодержавие, Народность" определяет жизнь народа.
С середины XIX в. создаются государственные и Епархиальные музеи христианских древностей, где впервые осуществляется прецедент музейной охраны, защиты и реставрации святынь с целью сохранения их в лоне Православной Церкви для новых поколений. Главной чертой этих музеев в Петербурге, Новгороде, Ростове и других городах являлось то, что помимо собирательной, охранительной и образовательной задач, они играли роль центров Православного просвещения, Православной науки, Православного воспитания. Знакомство посетителей музеев с вновь открытыми, возрожденными памятниками церковной культуры способствовало более глубокому почитанию святынь.
То было лучшее время музеев России. Попечительство Государя, просвещенное меценатство, православная ориентация закладывали духовно-нравственную и одновременно научную базу музейной работы, способствовали правильному сбережению, надежной защите народных святынь.
Музеи России второй половины XIX - начала XX в.в. сформировали основные организационные структуры, сохранившиеся до наших дней, воспитали уникальный слой превосходных специалистов, сумевших в предреволюционное время разносторонне осветить многие особенности, раскрыть многие тайны древних святынь, представших отныне в еще более значимом свете.
Молодая русская наука была благоговейной, в отличие от своей старшей западной сестры. Открыв допетровскую икону, мозаики и фрески, они прославили Святую Русь. Поблекла Европа перед солнечными ликами русских икон.
Многочисленные публикации памятников в дореволюционное время, в значительной мере защитили святыни от богоборцев, не посмевших даже после 1917 разрушить то, что оценил весь мир...
* * *
На Руси смех был делом греховным. До Петра мы казались иностранцам смешными. Петр научил нас смеяться над собою, - и есть чему, если припомнить "культурные" потуги анафематствованного режима. Исключив из обихода русских Божеское и человеческое, нравственно дегенеративный большевизм (выражение И.А. Бунина) взялся за просвещение и искусство, создав специальный комиссариат "ИЗОНАРКОМПРОС". Первые совдеповские арт-номенклатурщики, комиссары (их недавно называли "мечтателями") А. Луначарский, Н. Пунин, И. Брик, К. Малевич, Н. Альтман, В Татлин, Д. Штеренберг и Бедный Демьян начали "просветительскую" эпидемию с закрытия христианских музеев, изгнания специалистов, лишения их продпайка, с клеветы на православную культуру, с устройства карательных политотделов и подразделений слухачей и стукачей во всех культурных учреждениях, как, впрочем, происходило и по всей стране.
Одна за другой следовали "экспроприация" (т.е. грабеж), спекуляция художественными сокровищами. Одновременно - осквернение святынь, показательные вскрытия мощей, шабаши воинствующих безбожников, сбрасывание крестов и колоколов, избиения и убийства священнослужителей, убийство благоверного Помазанника. В то же время лукавая артноменклатура "мечтателей" придумывала камуфляж для грабежа. Быстро наполнились превосходными вещами западные коллекции и квартиры "мечтателей", стукачей и палачей. Показывая старые вещи, их потомки иной раз не прочь намекнуть будто бы на свои "дворянские" корни... Как ни пошло, да взято с натуры!
Камуфляжем грабежа стал Декрет об охране памятников 1917 г., ничего на защитивший, и уж тем более - святыни. Искусственный голод камуфлировал грабеж церковных ценностей.
Наспех втиснутой страницей в истории искусства, эстетическим выражением военного коммунизма стал большевицкий авангард - "продвинутое" творчество комиссаров Изонаркомпроса, представителей "нового физиологического типа" (выражение Н. Бердяева, а также комиссара Н. Пунина).
"Массам" навязывали новые эстетические ценности, одновременно велось хищение ценностей старых, перепродажа, устройство банковских счетов за рубежом Наверное, на такие деньги до поры до времени безбедно проживал за океаном палач -"мечтатель" Л. Троцкий. В квартире Н. Пунина (в Фонтанном доме) красовались не авангардные штучки, а роскошный русский ампир, бронза и красное дерево... Вряд ли Н. Пунин предполагал, какой его ждет концлагерь. О комиссарских арт-ёрниках не стоило бы вовсе вспоминать, кабы не назойливая, хорошо оплачиваемая из неведомых источников пропаганда дегенеративного искусства в наши дни.
Тогда смертоносный удар комиссаров был направлен, в первую очередь, против святынь. Бесчисленные "культурные ценности" направлялись в так называемый музейный фонд, ведавший распределением экспроприированного антиквариата по музеям. Понятно, что не все сокровища попадали в музеи... Не последнюю роль в музейном фонде играл благообразный основоположник соцреализма и живописной ленинианы И. Бродский, сколотивший тогда превосходную частную коллекцию живописи. Озирающимся вором, с вымененной за буханку хлеба картиной под мышкой, этот Гобсек изображен гениальным Б. Кустодиевым (см. илл.). Бродский приобрел портрет, не уразумев по нравственной слепоте карикатурность собственного образа, навеки ставшего художественным диагнозом представителя "нового физиологического типа".
* * *
На долю когорты специалистов-древнерусников выпала трагедия 1920-ых и последующих годов. Движимые ответственностью за судьбу народных святынь, они многое защитили и сберегли. Рискуя свободой и жизнью, в нищете эти русские люди щепетильно сохраняли, изучали сокровища Отечества, передавали знания преемникам. Потомки должны знать их имена. В 1919 г. архитектор Бондаренко организовал Комиссию для сохранения сокровищ Троице-Сергиевой Лавры. Таким был Д.И. Арсенишвили, основатель Музея имени преподобного Андрея Рублева. Семья Федышиных в Вологде спасла множество произведений, ныне находящихся в Вологодском музее. И в других центрах встречаем подобных им.
Этим светильникам духа мы обязаны тем, что еще можем именоваться именем русским...
След того музейного подвижничества заметен в том, что русские рассматривают музейные экспонаты иначе, нежели иностранцы. В нас еще жива неосознанная потребность поклонения святыне. Именно ее мы интуитивно ищем. Иностранцы восхищаются уникальностью, древностью, национальной экзотикой, денежной стоимостью.
Проявления самоотверженности, высочайшей нравственности музейщиков свершались в совдепе не благодаря "просветительской" деятельности комиссаров и министров, но вопреки, по зову сердца, трепета перед святыней, по долгу перед Родиной. В годы Великой Отечественной войны их усилиями спасены многие сокровища, проведена огромная реставрационная работа с трофейными вещами, которые затем были бескорыстно возвращены. Каковы бы ни были мотивы возвратов, факты говорят сами за себя. Германцы - для сравнения - нам не вернули практически ничего из похищенного ими. После войны восстановлены многие ценные архитектурные сооружения, осуществлены выдающиеся открытия художественных памятников, направлений и локальных школ русской иконописи.
Врожденное сочувствие поругаемой святыне как народная черта пронзительно и точно раскрыто в рассказе В.М. Шукшина о сельском парне, пробовавшем восстановить заброшенный храм. Грустный конец хорошо понятен автору настоящей статьи, более 30 лет проработавшему в храмах с древними фресками. Как и у шукшинского героя, все инициативы разбивались о юридически регламентированные положения о неприкасаемых объектах, "охраняемых государством".
Закрытые на замок, оскверненные и разрушающиеся храмы-святыни напоминали утопающего, которому запрещали подать руку.
Так проявлял себя нравственный порок урезанных понятий "памятник", "экспонат", использованных для подмены понятия святыни. А за камуфляжем юридически регламентированных положений осуществлялось целенаправленное их уничтожение. Примеров здесь очень много. В те годы начальствующие искусствоведы воспевали "лениниану"; гибнущие церковные древности их не интересовали, впрочем, как и сейчас.
* * *
Попавшие в советский музей святыни делались "экспонатами", всем им был прилеплен ярлык "культурных ценностей" конкретного денежного эквивалента (на случай продажи за границу). Они лишались круга верующих почитателей, превращались в памятники материальной культуры, приравненные к другим в эстетической, исторической, денежной ценности. В музеях святыни подвергались "научному анализу". Нематериальное, т.е. духовное, как "ненаучное" отрезалось от материального, научного.
Их часто некорректно реставрировали и всегда ограбляли. С прославленных чудотворениями икон сдирались драгоценные ризы, выковыривались камни. Сами иконы во множестве отправлялись заграницу... Натиску "мечтателей" противостояла самоотверженность рядовых реставраторов - иконописцев, искусствоведов, хранителей. Многие погибли в лагерях. Вспомним среди них хотя бы А.И. Анисимова. Православные спасали святыни как детей, не думая о себе. Нам известен не один случай, когда музейные работники категорически отказывались выдавать ценности даже по требованиям высших партийных инстанций, прятали их, рискуя собственной свободой. Благодаря им и мастерам - патриотам, научившимся обходить чекистское начальство, немало подлинных древних икон и других ценностей осталось в России.
Приходилось все делать крайне осторожно, под неусыпным оком комиссаров, с первых дней революции присматривающих за культурными и церковными ценностями, археологическими находками, как за личным имуществом. Надругаясь над святынями, совдеп не только пробовал их консервировать, как труп Ленина, но породил легион подходящих по "физиологическому типу" борцов с "религиозными предрассудками", дал им в когти административно-законодательное оружие и номенклатурные доспехи.
Об эту мощь порой разбиваются даже усилия Церкви, обладающей тысячелетним авторитетом и поддержкой народа.
* * *
Неясность целей, отсутствие внятной культурной политики, просвещенного меценатства, прямое воздействие криминала - весь этот постсоветский беспредел бросает сегодняшние государственные музеи и их собрания на произвол судьбы. Современные музейные работники в подавляющем большинстве разительно не похожи на своих предшественников. Иные из них с решимостью, достойной лучшего применения, отчаянно борются против возвращения святынь в лоно Церкви. "Экспонаты" нужны: ныне музеи занялись прибыльным выставочным бизнесом, вывозом "напоказ" коллекций отечественного искусства.
Уникальные памятники страдают при транспортировке. Есть случаи порчи, известные узкому музейному кругу, и сведения эти не афишируются. Во многих странах вывоз ценнейших вещей запрещен законом. Из Испании, например, не вывозят ни Гойю, ни Веласкеса.
Пресыщенный западный зритель или вездесущий японец не много потеряют, увидев русскую живопись в репродукциях, а приехав к нам туристами, дадут прибыль государству. Безответственный выставочно-вывозной бизнес выгоден номенклатуре и музейной верхушке: большие гонорары, длительные оплачиваемые командировки за рубеж. Валютная выгода музея ставится выше бесценности культурных сокровищ и святынь народа.
Такова, на наш взгляд, нравственная ошибка в музейной деятельности, пусть и как бы оправдываемая материальной нуждой. Ничто не оправдает утрату или порчу святыни!
Кроме непонимания, иногда враждебного отношения к Церкви, в наших музеях заметны иные негативные тенденции. Еще недавно, с привычным равнением на обком, музейная номенклатура прославляла "творцов ленинианы", настойчиво протягивая в светлое будущее кочегарно - бульдозерных художников, эпигонов евро-американской масскультуры. А нынче реанимирует жалкого изонаркомпросовского урода с тремя головами: богоборчеством, русофобией, "новаторством", формируя псевдокультуру, предназначенную готовить "массы" в духе глобалистских проектов "светлого будущего". Учитывая это, легко понять, почему музейные коллекции современной живописи, как и в обкомовские времена, пополняются по "специальным" спискам.
* * *
Отобранный в свое время по "особому физиологическому типу", прикормленный у большевистской кормушки клан стал, как и в 1920-ые годы, союзником разрушительных сил, цель которых - не допустить возрождения православной культуры.
Не случайно авангард оказался удобнейшей формой для кощунственного, сатанинского издевательства над христианскими святынями. Особенно прославился в этой области некий Тер-Оганьян, недавно организовавший ряд мероприятий под видом художественных выставок, направленных на прямое, вызывающе непристойное оскорбление святынь и религиозных чувств христиан. Такие "выставки" в недавнее время были организованы в Москве в Манеже, в Музее имени Андрея Сахарова на Земляном валу, в галерее Марата Гельмана на Малой Полянке. Они вызвали возмущение общественности и осуждение со стороны Московской Патриархии и Католикоса всех армян. Но нашлись и критики, которые не постеснялись публично оправдывать в угодливой прессе эти демонические выходки как, якобы, свободное искусство. Изложенное не покажется мрачным, когда знаешь, что действительность страшнее.
Но всему бывает конец...
***
Церковь возрождается, но государственные акты пока не внесли ясности в спор музея и Церкви об юридическом собственнике памятников церковного искусства. Недавний Закон о музейном фонде Российской Федерации был составлен при активном участии музейной номенклатуры и тщательно избегает даже намеков на понятие святыни и на интересы Церкви. Церковь по своей природе не может отказаться от святынь, ибо тогда она перестанет быть Церковью.
Александр КРЫЛОВ,
профессор Санкт-Петербургской Академии художеств,
заслуженный художник РФ
8 июня 2010 г.
|
